Редин :: Профили города.2009-10-15 15:00:12
2009-10-15 15:00:12
(или большой лохматый пес неизвестной породы)
Большой лохматый пес неизвестной породы, глядя на светлую лужицу под собой, неподвижно впитывал мой взгляд. Поэт поэту по эту сторону – рознь, а что творится с той стороны снега, я не знаю.
Сигареты ночью, для того чтобы убить бессонницу. Каждую ночь я поднимаюсь в горы. Говорят, на плато есть место, посмотрев с которого вниз, можно увидеть огромную, сверкающую огнями бутылку шампанского. Вместо Ялты. Пока не нашёл.
А днём вниз по улице. Мимо магазинов, мимо лета и мимо старушек, торгующих надвигающейся осенью. К морю. Как можно скорее, но не бежать. Иначе, они обязательно заметят и начнут преследование. Паранойя? Да, наверное. Но не исключено, что это простая предосторожность.
Главное – побыстрее добраться до пляжа. Начиная с его границы, они не властны даже над собой. А что тогда говорить об их власти надо мной? Там она не больше, чем химера.
Я купался. Загорал. Ел с морскими птицами счастливое оливковое мороженое. Кормил останками опустевшей луны барабулю и черняков – маленьких черноморских крабов. Из всего разнообразия меню они предпочитают падаль.
Затем ложился на теплую мелкую гальку и засыпал. Старый южный ветер Косовей с неуклюжими глазами и дыханием молодой женщины первым приносил и запихивал в меня сны большого лохматого пса неизвестной породы. Снилась мне всякая ерунда, пахнущая прохладным семенем Солнца. Перекачанный Зевс на детском трехколесном велосипеде. Прозрачная Галатея на огромном конце заезжего матроса. И, за горящим кустом барбариса, трехметровый седовласый Моисей с журнальным вариантом «Москва-Петушки» подмышкой вместо скрижалей непослушного времени.
Будили меня вездесущие дети. Или их мамаши-клуши. Клуши, не имея возможности догнать своих сороконогих малолетних чад, громко кудахтали. Дети – они ж, как мухи. И прибить хочется, и хрен поймаешь.
Немного вздремнув под незлым солнцем октября, я, ленив и полон сил морской карамели, отправлялся в обратный путь. По пути домой они меня не беспокоили. Никогда. И все равно, осмотрительность редко бывает лишней.
Эти спешные и осторожные вылазки к морю продолжались уже которую неделю. А которую? Он не знал. Вернее, знал. Конечно, знал.
Потому что трудно забыть тот миг, когда, словно голова от тела, отсекается пуповина, и ты остаешься один. Один на один с этим прекрасным миром. Мать, конечно же, кормит тебя вкусной грудью, целует нежными руками и ласкает мокрым французским ртом. Но ты один. Как Сизиф, отшлифовавший до состояния гальки свой камень, как вор Прометей, как вездесущий дух Мао, летающий осенним дождем над теплым и мокрым морским городом. Как Пизанская башня.
Она отлично смотрится из черно-белого окна моего телевизора. Другие окна из предосторожности плотно зашторены. Я не боюсь темноты – меня пугает полумрак. В нем все предметы становятся покойниками – умершими до того, как оживут, вещами. Из покойника сделать обычный стул очень просто. Достаточно включить свет. Он всегда горит в моей квартире. Днем. А ночью без огня не видно. Поделом. Я не боюсь темноты. Меня пугает полумрак.
Из звуков вечернего полумрака нарисовался Женя – четыре глаза. Тип исключительно оригинальный. Других не держим. Шарясь по городу в поисках "Come Taste The Band", он забрел ко мне и: "Три дня не пил. Так хорошо себя чувствовал – УЖАС!".
Как-то съев с Аликом полторы бутылочки водки после вдохновенной работы (имеют право), они решили помыться. В бане их ждало разочарование в виде пятидесяти голых мужиков. "Ты как хочешь, а я отсюда пошел", - сказал Алик и вышел из цитадели чистого оптимизма. Жене ничего не оставалось, и он последовал по стопам своего друга. В кассе им вернули деньги, удержав при этом три гривны. За экскурсию, я полагаю.
Благодаря им, я неожиданно разбогател. В связи с чем обратился к психиатру. Доктор мой был молод, полон психиатрических сил и к тому же красив. Вернее сказать: красива. Это была женщина. Носила она исключительно строгие чёрные жакеты и короткие юбки. А если вдруг случалось увидеть ее в платье, то было оно обязательно, как у райновской официантки, до пупа. Или обладало, мягко выражаясь, рискованным разрезом и декольте. Не исключено, что мой доктор владела каким-нибудь тайным званием "Мисс Психиатрия".
- Скажите, - она сверилась с записями в своем блокноте, - Игорь Анатольевич, что вы испытываете при мастурбации? - ее вопрошающему взгляду явно не доставало очков. - Чувство стыда, чувство неловкости или...
- Чувство удовлетворения, - не дал я ей закончить.
- И все? - очки появились, и мне стало гораздо спокойнее.
- Чувство ГЛУБОКОГО удовлетворения, - я, уподобившись Никите Сергеичу, постучал башмаком по столу и дал волю своим рукам.
Глядя на это откровение, мой психолог сначала взялась руками за шест, а затем, без какого-либо оправданного перехода, за мой член. Закончилось все банальным, но отлично исполненным минетом. Мастурбация – тот же минет, только..., меня до конца жизни будет преследовать вопрос: лучше или просто практичнее?
Как бы там ни было, но психоаналитический минет сделал свое дело, и я навсегда излечился. И от боязни сумерек, и от навязчивого чувства предосторожности. А необходимость осмотрительности теперь возникает, лишь когда вокруг меня случайно собираются красивые женщины. Я начинаю их осматривать. Глубоко и лениво. Вдоль лета.
Спросите у стрекозы, беспечно порхающей над замерзшим прудом: что такое лето? В ответ вы услышите печальный смех, в котором большой лохматый пес неизвестной породы неподвижно впитывает в себя дыхание снега. Да. Лето, к вящему сожалению теплолюбивых поэтесс, кончилось. Даже оно не вечно в водосточных канавах моего города.
Один профиль города существенно отличается от другого. Если в первом случае он напоминает ненайденную бутылку шампанского, то во втором это восхитительно облупившаяся штукатурка – Малевич обзавидовался – невзрачной серой стены. Стена целиком заполняет собой все пространство единственного окна в баре.
В его полумраке я заметил, что, поставленная рядом с моим взглядом, свеча умирает быстрее, чем другие. Однако! Не значит ли это, что я тороплюсь? Пить. Или жить. Я выпил почти на сорок четыре года, а прожил гораздо меньше. Впрочем, у меня есть возможность наверстать упущенное. Завтра намечается легкий коктейль из портвейна, ветра и джаза.
Буквы на клавиатуре постоянно норовят спрятаться, но от меня не так-то легко улизнуть. Ищите и обрящете. Несметное множество просмотренных детективов не прошло для меня даром. Пишу:
"Привет, Борис – посланник мира,
Внимая твоему перу,
Хотел бы я, чтоб моя Лира
В футбол играла в Катманду.
Или в каком-нибудь Перу,
Являясь сборщицей аира
(а может быть, кофейных зерен),
и обливаясь своим жиром –
плюс от труда, увы, бесспорен –
Явилась бы во всей красе
Тебе счастливому и мне", - на что незамедлительно последовал вопрос:
- Интересно, а в Непале играют в футбол?
- Конечно играют, - ответил я, - только плохо.
- А почему ты заменил слово "любимому" на "счастливому"? - он надавил на кнопку "Отправить".
- Потому что я желаю тебе счастья. Видишь ли, все, что я кладу на бумагу, рано или поздно сбывается. Да и потом, не кажется ли тебе, что в нашем случае слово "любимому" слегка отдает ахтунгом?
Я отправил письмо адресату и, довольный проделанной работой, вышел из дома. Я направлялся к своему морю. Каждое море дышит по-своему. По своему, только ему ведомому мазку кисти на холсте времени, которым беспечные дети янычар измеряют расстояние.
Коктейль из джаза и портвейна проворно и логично вылился в пьянку. Ну, что за напасть? Что ни миниатюра – то пьянка, что ни пьянка – то запой. Надо с этим что-то делать. Может, бросить пить? Нет. Лучше я брошу писать.
© graduss.com источник: http://graduss.com/fs.php?todo=show_creo&cid=1031