В общем и целом тебе тут все рады. Но только веди себя более-менее прилично! Хочешь быть ПАДОНКАМ — да ради бога. Только не будь подонком.
Ну, и пидарасом не будь.
И соблюдай нижеизложенное. Как заповеди соблюдай.
КОДЕКС
Набрав в адресной строке браузера graduss.com, ты попал на литературный интернет-ресурс ГРАДУСС, расположенный на территории контркультуры. ДЕКЛАРАЦИЯ
Главная Регистрация Свеженалитое Лента комментов  Рюмочная  Клуб анонимных ФАК

Залогинься!

Логин:

Пароль:

Вздрогнем!

Третьим будешь?
Регистрируйся!

Слушай сюда!

MneMorizz, про Мордор в такой интерпретации тоже не хаваем.

Француский самагонщик
2019-09-22 22:21:42

MneMorizz, в таком ракурсе политику не хаваем.

Француский самагонщик
2019-08-20 15:45:59

Любопытный? >>




Штопор

2019-09-17 17:58:25

Автор: лазареви4
Рубрика: KING SIZE
Кем принято: Француский самагонщик
Просмотров: 49
Комментов: 2
Оценка Эксперта: 30°
Оценка читателей: N/A°
По утрам она иногда ложилась мне головой на живот, пока я спал. Сосать она не умела. Обхватывала головку губами и напряжённой рукой дрочила член вверх-вниз, иногда непозволительно сильно сжимая. Когда я, судорожно дёрнувшись пару раз, кончал ей в рот, она тут же соскальзывала с меня и выплёвывала белые тягучие сгустки на простынь. Иногда в ладонь, и сразу обмазывала об одеяло. В этот раз на простынь.

Город застыл и съёжился до периметра маленькой спальни. Там, за глухими шторами, еле слышно стучал в карниз частый дождь, заходящийся в стаккато от резких порывов ветра. Поздняя мокрая осень захлёбывалась в обильном листопаде. Падшие листья слипались, цепляясь к подошвам.

Сутулые громады многоэтажек по утрам выкашливали наружу из своих утроб сморщенные фигурки людей. Я наблюдал это в приоткрытую створку окна на кухне, пока она шумела водой в ванной. Глубоко затягивался, пускал сигаретный дым тонкой струйкой. Она выходила, обмотанная полотенцем, шлёпала босыми ступнями по кафелю.

- Завтракать будешь?
- Не хочу.

Низкое небо, прянув отвесно вниз, давилось в самые крыши многоэтажек, тошнилось непрекращающимися затяжными дождями, изредка перемежаясь мелкой плотной моросью.

Посунувшись в дохнувшее свежей прохладой чрево холодильника, я цеплял с полки первую пива, запасливо притаренного накануне. Щёлкал скобкой, ловил губами пузырящуюся пену. Первый глоток леденил гортань, живот непроизвольно втягивало в ожидании привычного растепления. Сейчас одна, потом вторая банка, и станет лучше. Я заново прикуривал возле окна, она наблюдала за мной, быстро поглядывая, пока мыла посуду, оставшуюся со вчера.

- Сколько это ещё будет продолжаться?
- Что?
- Ты прекрасно знаешь, о чём я.

К концу этой фразы в голосе её проскакивали истеричные нотки. Я плотнее сводил плечи, точно стараясь ещё больше закрыться от неё. Прятаться было некуда. Если только выпрыгнуть в окно, прямо из кухни. Но пиво ещё не допито. А после допитого будет следующее. Магазин, вот он, тут рядом совсем, за углом.

- Зачем ты вернулся? Зачем, я спрашиваю? Ты что, думаешь, я буду всё это терпеть?

Она со звоном пихала последнюю домытую чашку на полку сушилки, хлопала дверцей шкафа.

- Что ты от меня хочешь сейчас?
- Ничего не хочу! Мне эти твои качели настопиздели уже, понимаешь ты это, или нет?
- Понимаю.
- Нихуя ты не понимаешь!

Стремительно повернувшись, она выходила из кухни, хлопнув напоследок дверью. Я облегчённо вздыхал, расслаблял плечи. Пил жадными глотками, торопясь, чтобы попустило.

***

Чёртово колесо замкнулось в круг уже давно и вертелось по инерции, лениво и медленно, изжёвывая одинаковые дни в горчащую кашу. Промозглая осень уступала место малоснежной зиме с яростными ветрами. Мы лениво трахались ночью, в одной и тоже позе, перед тем, как заснуть. Я знал наизусть каждое её движение. Она терпела моё вялотекущее ежедневное пьянство неделю, иногда две, и потом в очередной раз истерила в очередное субботнее утро. Я не отвечал, её злило это ещё больше, она выворачивалась наизнанку в отчаянном монологе обвинений. В жалкой попытке достучаться до меня сквозь застывшую между нами пелену отчуждения.

А весной я срывался. Каждый год, по накатанной, я просто исчезал и всё. Не звонил, не сообщал, куда поехал. Просто исчезал. Возвращался спустя месяц, с опухшим одутловатым лицом, испитый, исхудавший, с трясущимися руками. Она пускала меня в квартиру, я шатко проходил на кухню. Проливал чай на скатерть, не в силах удержать чашку в тряских ладонях.

Милосердие и прощение не знают границ, так? Ловушки, в которых тонешь незаметно, не отдавая себе отчёта в этом. В отличие от захлёстывающей пучины гнева, милосердие выточит сердце тихой сапой и поселится в нём прочно и надолго. Грех не воспользоваться. Я понимал, что веду себя с ней как последнее говно, и пользовался этим. А она, оставляя каждый раз для себя призрачную надежду, затыкала брешь отношений многоточиями, не в силах взять и раз и навсегда разрубить этот гордиев узел, поставив решительную жирную точку.

Началось всё два года назад. Тогда она по-настоящему испугалась, что потеряла меня. Я стал чужим резко и неожиданно. Перестал смотреть ей в глаза, как раньше, на вечерней кухне. Тогда она поняла, что что-то не так. Да что там понимать? Постоянные командировки, чужой запах по возвращению. Наверно она разглядывала меня украдкой, когда я выходил из душа. В поисках царапин, засосов, укусов. Я перестал называть её по имени. Она купила в секс-шопе прозрачную кружевную комбинацию и как-то вечером в спальне, не выключая свет, встала передо мной. Вымучила улыбку. Стараясь быть грациозной, медленно поползла ко мне по постели на коленях. Я, помню, посмотрел равнодушно и даже зло.

***

Выйдя на улицу, я зашёл в круглосуточный и взял водки. Пил с горла в ближайшем подъезде, воровато пробравшись в приоткрытую дверь с кодовым замком. Когда подрагивающее нутро объяло стремительное долгожданное тепло, мысли мои привычно затуманились, а вскоре и вовсе растворились в благодушном похуе.

***

- Мне похуй - кто ты и что ты, понял? Можешь прямо сейчас выйти вон и никогда не возвращаться.
- Тебе самой-то не надоело?
- Это я у тебя должна спросить. Ты посмотри на себя. В кого ты превратился за последние пару лет? Тебя самого не тошнит?
- Тошнит. Меня от тебя тошнит.

Она вдруг запнулась и с нескрываемым презрением посмотрела мне прямо в глаза. Повернулась и ушла в ванную. Спустя полминуты там зашумел открытый на полную душ.

Я наскоро оделся и вышел на улицу. К вечеру заметно похолодало. Взял такси, поехал в офис. Там, в шкафу, под миниатюрным, полым внутри, бюстом Ильича хранился камень. Вечер субботы, в воскресенье точно никто не наведается, время есть. Камень принёс Саныч, предупредил: «Смотри, по децелу щипай от него, прибивает жёстко».

По пути я попросил таксиста тормознуться возле магазина, затарился десятком банок светлого. На работе оставалась заныченная бутылка водки. Хватит. Когда подъехали к офису, часам оставалось отсчитать полчаса до следующих суток.

Войдя, включил свет, компьютер. Залпом, одну за другой, уложил пару пива. Не оросило. Достал из шкафа водку, начислил сотку, принял. Потеплело разом, медленно, но верно отпуская гнетущее мрачное давилово. Повторил. Заебись. От камня резанул плоскую плюху, умостил на сигарету. Пластиковая поллитровка от воды нашлась в мусорной корзине, торопясь, пробил ножницами отверстие возле самого дна, крутанул, чтобы расширить диаметр. Запалил сигарету, осторожно вставил в дырку. Не двигаясь, долго смотрел, как плавится коричневый кружок, превращаясь в едкий дым, наполняющий бутылку.

Первый глубокий затяг решил. Тяжело осязаемо ударило в горло, мгновенная отдача рванула наверх, в голову. Плотный маслянистый дым наполнил лёгкие, словно расширяя их внатяг. Держал вдох, сколько мог. Когда с шумом выдохнул, окружающее скользко поплыло в сторону, кровь глухим заходящимся набатом задолбила в ушах. Вот теперь ослабило полностью. Делая затяг за затягом, медленно сползал по креслу до полулежачего положения. Голова уже не держалась, бессильно свесилась набок. Враз ставшие ватными ноги будто перестали существовать. Когда помутневшая бутылка опустела до гулкой пустоты внутри, в горле плотным тромбом встал горчащий опиатный привкус.

Так и свалился на пол, прямо под кресло. Рук было не поднять, даже, чтоб передвинуться. Рубанулся, впрочем, не сразу. Сперва накрыло ожидаемым загоном, что сердце, зачастившее бешеным стаккато, стопорнёт прямо тут и сейчас. Всё же милосердное сознание, не дав этой поганой мысли стремительно развиться до навязчивой паранойи, царапающей неотдупляющий мозг, ухнуло куда-то вниз, и всё погрузилось в кромешную тьму.

Очнулся медленно, словно нехотя, когда полуденное солнце уже вовсю царапалось сквозь окно. Нещадно сушило горло, руки и ноги затекли и одеревенели. Через силу поднялся, первым делом дотянулся до банки пива на столе. Спустя минут тридцать-сорок попустило, и жизнь началась заново.

***

Со мной поехал Макс. По официальной версии - поехал набраться опыта ведения деловых переговоров. По неофициальной – присмотреть за моим поведением вдали от привычной офисной суеты. Мне было не привыкать. Плотный командировочный график – это не редкость для моей должности. Как, наверное, и не редкость неуёмное употребление всяких излишеств. А то, что моему непосредственному руководству не давала покоя мысль о том, как я игнорю работу и предаюсь разврату, мне было известно. И мне было поебать на это.

Впрочем, пара интересных моментов имела место быть. На одной из встреч нас изволила принять утомлённая жизнью мадама лет сорока пяти, которая, вальяжно сползая с кресла, в полулежачем положении медленно и тягуче вопрошала нас о смысле нашего визита и смысле жизни в целом. Макс было вознамерился оттарабанить ей заученной фразой «кто мы и что мы» и далее провести нашу линию, но я вовремя успел лягнуть его по ноге, чтоб тормознулся. Конечно, я давно сточил не один зуб на всех этих «раппортах» и прочих премудростях влезания под кожу собеседнику. Медленно, почти незаметно сползая по стулу в расслабленное положение уставшего путника, я, намеренно растягивая слова, завёл никчёмный разговор о том, как у неё уютно в кабинете, и как мы сегодня заебались носиться из двери в дверь. Тётка таяла медленно, но верно. Через десять минут трепотни мы уже чинно попивали кофе из турки, а все дела были решены под занавес за те же пять минут конкретного разговора.

Вторая из встреч была не в пример жёстче. Тоже дама, тоже генеральный директор, предельно на понтах, с натянутой агрессией.

- Так, мужчины, времени у меня мало. То есть, его совсем нет, и вы меня отвлекаете. У вас полторы минуты, коротко и в двух словах про цель визита. И почему именно ко мне.

Наклоняется грудью на стол, сверкает пристальными строгими глазами из-под изящных дорогих очков. Макс начинает уверенно и громко, опять притормаживаю его, перехватываю инициативу. Говорю умиротворённо и спокойно, смотрю ей прямо в глаза, медленно начинаю улыбаться, но чуть-чуть, совсем слегка, без наглоты. Руководство так и просило – попробовать предоставить Максу пальму первенства в начале бесед. Запоротые встречи мне были не нужны. Опять привычно скатываю ход беседы к тем вопросам, на которые ей волей неволей приходится отвечать. Пусть эти вопросы об её невьебенности, которая меня совершенно не интересует. Меня интересует лишь то, когда она, сама того не заметив, забудет про вздетую маску напускной важности. Когда речь заходит о трудностях её предприятия в призме нашего делового интереса к взаимовыгодному сотрудничеству, от маски не остаётся и следа. Через полчаса выходим с Максом на улицу, выдыхаем, закуриваем. Частые жадные затяжки.

- Вопросы, Макс, вопросы. Не гони, ты же видишь, что никому вхуй не упёрлась твоя активность. Мягчее надо с людьми, мягчее.

День был сплошным гоном, из офиса в офис. Восемь встреч без перерыва на законный обед. К вечеру Макс заметно скапустился, и моё предложение осесть в одном из известных мне ресторанов встретил с благодарной улыбкой. Дальше было дело техники.

- Девушка, а как вас зовут? Я не хочу вас называть «девушкой», я хочу называть вас по имени.
- Маргарита. Можно просто Рита.

Улыбается, смотрит в глаза, не отвожу взора в ответ, жду пока застесняется. Опять улыбается, тулит глазки в пол. Отлично.

- Рита, как вы думаете, что мы попросим у вас первым делом?
- Наверное, водки?
- Рита, вы знаете, что вы прелесть прелестная?

Первые пять тостов один за другим, под холодные закуски, натощак. За работу, за успех, за профессионализм. Пара метких замечаний по делу о тех моментах, когда Макс вовремя хватал нить разговора и излагал без соплей и в кассу. И вот он уже плывёт, взгляд соловеет, движения нужной степени вялости – чел в расслабоне. Разговор плавно касается того, насколько он чуток к работе и какой молодец в обхождении с коллегами. И вот он момент истины – как всегда коллеги это камень преткновения. Сперва выбрасываешь несколько незаметных крючков – он начинает цеплять их и раскрываться в своей оценке происходящего, ведёшь его дальше в том же ключе, поддерживаешь его в суждениях. Всё. Рыба твоя. Не проходит и часа, как Макс с бьющей из глаз искренностью вещает мне всё, что нужно. Как его настраивали на совместную поездку. Что он должен был доложить по итогу, и что ему рассказывали про меня. Первый опустевший графин с водкой сменяет полный второй, вдогон Ритка уже несёт пару литровых кружек светлого. Я вежлив, улыбчив, приветлив, всёпонимающ.

- Нет, ты представляешь, дружище? Наш коммерческий мне так и сказал – ты, говорит, Макс, там будь осторожен. Ты летишь в командировку с самым хитрым человеком на земле. А мне надо знать, насколько он эффективен, понимаешь?
- А ты что на это? – поднимаю очередную рюмку, чокаемся.

Макс пьёт залпом, торопливо цепляет вилкой кусок стейка.

- Нет, я, конечно, был наслышан, что ты манипулируешь всеми сотрудниками в офисах, но тебя же ценят, ты же специалист в своём деле. Зачем им плодить это недоверие среди коллег? Никак не пойму.
- Да что тут понимать, Макс. Люди же разные. Руководству нужна информация. Не только о наших успехах. Но и о проёбах. А как её получить, если не инсинуировать интриги за спинами? Ты впрыгни в их тапки, как бы ты поступал?
- Знаешь, ты прав, да. Ты очень прав.

В гостинице у нас были забронированы отдельные номера. Не первый год знающая меня Анюта, сидящая на рецепции в нашем офисе, предусмотрительно взяла мне с широкой французской постелью. Перед гостишкой я попросил водилу заскочить в ночник за сигаретами. Изрядно принявший на грудь Макс широко раскрытыми глазами смотрел на полный пива пакет, который я грузанул на заднее сиденье такси.

- Сколько тут?
- Двадцать. Я же не ложусь рано. Посижу ещё, почитаю интернеты.
- Ну, даёшь.

Зайдя в номер, я скинул вещи и расчехлил первую банку пива. Вторую. Пил быстро, вдогон. Когда пришла пора третьей, в дверь номера постучались. На пороге стоял Макс.

- Ты не против, не занят?
- Заходи.
- Так посидели хорошо, и я, глядя на твоё пиво, взял бутылку вина себе. У тебя штопор есть, кстати?
- Я давно в штопоре.

Я пошарил по ящикам стола, и дежурный штопор действительно нашёлся в одном из них.

- Надо же – удивлённо качнул головой Макс.
- Кстати, наличие штопора в номере это показатель заботы о постояльце. Не в каждой гостишке вот так сразу найдётся под рукой.
- Слушай, я вот всё хочу спросить у тебя – вот ты говоришь про себя, что ты давно в штопоре – как у тебя получается столько держать?
- Во времена золотой юности в деревне мы пили с пацанами растворитель «Льдинка». Он стоил ещё дешевле, чем палёная водка. Которая тоже, впрочем, разводилась с технаря. Так вот, эта «Льдинка» была в чекушках, с серебристой бескозыркой. Прежде чем открыть, нужно было перевернуть чекундяй кверху дном и хорошенько ёбнуть по нему ладонью. Растворитель внутри разом давал белёсый осадок. Чуток ждёшь, пока он осядет, и можно пить. Без этой процедуры, выворачивало обратно сразу, на первом глотке. А пили мы тогда этой «Льдинки» охуеть сколько. И водки палёной, и не палёной, и что только не пили. А у меня сразу так было. Ни отходняков, ни сушняков, ничего. Хоть вставай на следующий день с самого утра, и, неважно, сколько принял накануне, хуячь заново с душой и со всем удовольствием. Люблю пить, короче.
- Да уж. Аж белая зависть берёт.

Макса пропёрло на базар. К финалу своей бутылки он открылся полностью и окончательно.

- Слушай, а что мы сидим с тобой? Поехали, может, прокатимся по городу? Девочек возьмём?

Весь день нас возил таксист Слава. Я привычно подбирал толкового мужика, который ориентируется в городе и готов поработать весь день, чтобы не вызывать постоянно машину за машиной после каждой встречи. Слава попался сразу, пока ехали с ним из аэропорта, разговорились. Он нас и провозил весь день. Когда высаживались возле гостиницы, тихонько мигнул мне и шепнул вполголоса: «Я до утра ещё на смене, так что звони если что». Походу это «если что» настало. Примчал он за нами быстро, был недалеко.

- Слав, тут от коллеги просьба поступила насчёт девочек. Только нужны нормальные, свежие.
- Ага, понял. Есть сауна, не особо далеко. Там вроде культурно всё.
- Погнали.

По пути Макс сперва чуть не заснул, клюя носом на заднем сиденье, потом, очнувшись, попросил Славу заскочить в аптеку. За виагрой, на всякий случай. «А то мало ли не встанет» - пояснил он.

Приветливая мамка-администратор в сауне с лучезарной улыбкой сказала нам: «Здравствуйте, дорогие гости!». В этот момент мы как раз спускались по крутой лестнице в полуподвальное помещение, и Макс чуть было не наебнулся на ступеньках, не подхвати его Слава за локоть. Славу я специально попросил зайти с нами.

- Не впадлу, Слав, протележь там за нас, как полагается. Я-то по блядям не ходок, а Макс уже походу лыка не вяжет толком.
- Да не вопрос, пошли.

Мамка вывела пятерых.

- Вот эта, в белой блузке, поедет со мной – сказал я.

Макс тупил осоловелым взглядом по товару. Та, что в белой блузке, была красивая.

- Вы проходите к нам, у нас уютно – предложила администратор.
- Нет, со мной, в гостиницу, здесь не хочу.
- А что ваш товарищ?

Макс посопел носом. Походу я его обломал с приглянувшимся ему вариантом. «Ладно, поехали обратно» устало протянул он. Я улыбнулся и, взяв под локоть свою визави, пошёл на выход.

В машине Слава спросил у Макса: «Что остальные не глянулись? Та, что справа, вроде ничо была. Может ещё куда заедем?»

Макс клевал носом: «Поехали в гостиницу, ну их всех».

Остановились мы в «Камелоте», я выбрал этот отель специально. Он состоял из двух, стоящих друг напротив друга зданий. Одно из них административное, с номерами на втором и третьем этажах. Во втором здании располагался ресторан и номера этажом выше. В него вход был без ресепшена, веди в номер кого угодно. «Камелот» крышевался одной из омских бригад, не раз в ресторане вечером можно было наблюдать сходняки. Для этих целей имелся отдельный зал с массивным дубовым столом человек на двадцать и зал с бильярдом. Ребят, что держали «Камелот», я знал. Вход в номера был по ключам, ключи можно было забирать днём с собой, горничных можно было просить не заходить с уборкой.

Номер Макса располагался налево по коридору, туда он и отправился неровным шагом, задевая стены. Греческую смоковницу в белой блузке я повёл к себе. Стол в номере был заставлен пустыми банками из-под пива, вдоль стены аккуратным рядком расположились полные.

- Ну, давай бухать, что ли. Располагайся. Как зовут-то тебя?
- Олеся.

Сто пудов, имя не настоящее. Ладно, похуй, издержки профессии.

- Я обычно сразу в душ.
- Я не голодный извращенец. Давай болтать.

Следующие полчаса она была настороженным зверьком. Я потому и поторопился раньше Макса – выглядела она гораздо моложе остальных и держалась стеснительно. «Походу недавно вступила на эту дорожку» - успел я тогда подумать в сауне. Разговорить Олесю было даже сложнее, чем дневных мадамов на встречах, но здесь обратная тактика. Я рассказывал о себе.

- Это Макс снарядился по синеве. Я, знаешь, подобным не увлекаюсь, не хотелось как-то никогда. Так что, считай, что я стесняюсь гораздо больше тебя.

Потихоньку начала улыбаться, спрашивать что-то в ответ. Где и кем работаю, зачем здесь, надолго ли.

- Ты знаешь, ты действительно красивая. И ты мне понравилась. Мне просто интересно, ты не подумай. Мне всё интересно. Я не хочу тебя сейчас трахать. Я хочу тебя послушать. Твой голос, как ты разговариваешь. Я когда-то давно читал книгу Леонида Французова. «Нешкольный дневник» называется. Там как раз про проституток. И так интересно написано. Про сутеров, про приёмы. А мне всегда было любопытно послушать такое из первых уст, что называется. Ты давно в струе?
- Нет. Я и ехать-то не хотела из сауны.
- Я заметил. Почему решилась?
- Ты слишком культурный. А товарищ твой пугает. Пьяный и дёрганый какой-то.

Неожиданный стук в дверь номера оборвал её на полуслове. Напряглась. Я приложил палец к губам. Наверняка это Макс по зрелому размышлению решил спустя час попробовать зайти на второй круг. Неслышно подойдя к двери, я слушал. С полминуты мы провели в гробовом молчании, потом я уловил шаркающие шаги, удаляющиеся по коридору.

- Стопудов Макс ломился, идиот – я улыбнулся.
- Я так напугалась. Я уж подумала, что вы меня тут вдвоём сейчас будете.
- Вот тебе и приём, да? – опять улыбаюсь.
- Да уж.
- А бывают?
- Я не попадала. А девчонок наших недавно приняли. Троих заказали в сауну другую. Сначала всё ровно, а потом телефоны отобрали. Ещё человек шесть приехало.
- Паровозили всех?
- И били. Потом одной удалось выбежать. Позвонила нашим ребятам. Те, молодцы, приехали быстро. Поломали этих козлов.
- Без крыши никак, значит.
- Ну, а куда без неё.
- А они сами как с вами?
- Ты имеешь в виду – трахают ли нас они?
- Да.
- По желанию. Бывает, что звонят и говорят – приезжайте кто-нибудь туда-то, мы сидим отдыхаем. Ну, и денег дают всё равно. Нет такого, чтоб принуждение прям.
- Удивительно.
- Ну да, бывает.
- А почему пошла работать? – я открыл очередную пива и протянул ей. В это время зазвонил стационарный телефон. Звонок из номера в номер. Я снял трубку. На том конце провода, конечно же, был Макс.

- Дружище, у меня к тебе одна просьба. Если вы там уже закончили, пусть она зайдёт ко мне и просто отсосёт.
- Макс, я, конечно, передам твою просьбу даме. Но ты ложись лучше и отдыхай спокойно. Завтра плотный день. – я еле сдерживался, чтобы не заржать в полный голос.
- Да меня эта виагра колом поставила. Я в такси ещё успел её захавать. А теперь пиздец.
- Я передам, Макс.

Когда я рассказал содержание телефонного разговора и мы проржались, она рассказала свою историю, которая привела её к текущему положению вещей. Я полагал, что я за свою жизнь достаточно видел жести. Оказалось, что это не так.

- Отзвони своим, скажи, что я тебя продлеваю до утра.
- Хорошо. Спасибо тебе. Мы трахаться-то будем?
- Посмотрим. Будем пить.
- У тебя предвзятое отношение к проституткам, да? Брезгуешь?
- Если бы брезговал, ты бы сейчас здесь не сидела.
- Ты сказал, что не увлекаешься этим. Почему тогда?
- Я ж тебе сказал. Макс, набухавшись, погнал во все тяжкие. Мне было интересно посмотреть. А ты мне понравилась отчего-то сразу. И ты не выглядишь как профессионалка.
- Ты знаешь, как выглядят профессионалки? – хитро улыбается.

Тушу окурок в полную пепельницу, улыбаюсь в ответ.

- Молодец, слив засчитан.
- Мне с тобой интересно. И весело.
- Так бывает у тебя? Чтобы просто разговаривали?
- Не было. Но девчонки рассказывали всякое. Бывает, что и просто мужикам попиздеть охота и побухать. Именно с проституткой. Про жён рассказывают. Бывает и хуже. Извращенцы всякие.
- А с аналом у тебя как?
- Я нет. Хотя у нас есть, которые готовы. Я другое имею в виду. Трахают как куклу целый час, не кончая. Еле уходишь потом. Грубые бывают. В меру, но всё равно неприятно.
- Мартин Хайдеггер, это немецкий философ, рассуждал в одном из своих трудов о смерти. И он указал на определённый интерес живого к смертному, назвав это феноменом экзистенциальной алхимии. Точнее на восприятие живым человеком мёртвого. То есть, грубо говоря, труп очень часто приковывает внимание. Несмотря на природное омерзение и страх от его вида, бывает сложно просто отвернуться и пройти мимо него. Хайдеггер связывает этот интерес с понятием трупа как зеркалом собственной смерти. То есть это вроде был человек, но теперь он как вещь. Мёртвая вещь, но не такая, как, скажем, камень на обочине дороги.
- И к чему ты это?
- К твоему вопросу о брезгливости. Проституция органична человеку изначально, в отличие от животного мира. Мы осознаём, что можем продать своё достоинство. В случае его продажи оно перестаёт быть достоинством, переходя в статус источника дохода или существования. И те, кто заявляет о своей неприязни к проституции, я сейчас о мужчинах, они всегда лукавят. И даже если внешне они очкуют к этому прикоснуться, то глубоко внутри себя они понимают, что готовы попробовать. И даже видят в этом одну манящую особенность проституции.
- Какую же?
- Попробовать женщину как вещь. Когда не надо её добиваться. Когда она куплена и она твоя. И ты сделаешь с ней всё то, что не сделал бы в любом другом сексе.
- И что ты со мной сегодня сделаешь?

***

Когда я вернулся, она меня не пустила. Я подкатил к дому далеко за полночь, уже на автопилоте. Дверь оказалась заперта изнутри. Я набрал её номер. Долго не отвечала.

- Что надо?
- Я пришёл, открой дверь.
- Зачем?
- Что значит зачем?
- Уёбывай обратно.
- Куда обратно? Ты в своём уме? Ночь на дворе.
- Я сказала уёбывай обратно к своим шлюхам. У них можешь и оставаться.

Через два дня я спиздел ей, что вшился. Нарисованное примирение было сродни паритету о временном прекращении боевых действий. Хватило меня совсем ненадолго. Два месяца я честно провёл в завязке, насухо. Неуёмное каждодневное желание выпить точило меня изнутри, как червь. Первая купленная мной банка пива – только вспомнить вкус, просто попробовать. Выпил быстро, ждал привычной, столь любимой мною лёгкости. Потом сразу вторая, третья. Взял ещё четыре. Домой я не вернулся. Снял номер в гостинице, отключил телефон, благо наступили выходные. Два дня пропил в лёжку, не выходя на улицу.

***

- Слушай, а ты всегда так пьёшь?
- Как?
- Так много.
- Не знаю, я не обращал внимания. Я люблю пить.
- А если сопьёшься?
- Я уже давно спился.
- Ты как всегда излишне самокритичен.
- Это лучше, чем падать, но при этом увещевать себя в обратном.
- Откуда и куда падать?
- В том то и дело, что дальше некуда. Ниже дна не упасть.

- Ну, не знаю. Если это дно – Светка плавно обвела рукой внутреннее убранство номера, - Люкс на одиннадцатом этаже Рэдиссона с видом на Чёрное море, это по-твоему дно? Стоимость суток как половина среднестатистической зарплаты.
- Ты прекрасно знаешь, о чём я.

Я пододвинул пепельницу, стоящую на прикроватной тумбочке поближе, закурил. Наклонившись, подхватил с пола очередную бутылку шампанского, не глядя, открыл и сделал несколько жадных глотков прямо из горлышка.

- А сколько ты так можешь шампанского выпить?
- Я не проверял. Три выпиваю и засыпаю. Если не начинаю мешать с чем-нибудь.
- Хочешь, давай объебёмся?
- Куда уж больше? А что у тебя?
- Пластилин.
- Меня с него прибивает. Причём, в полное мясо. А при таком условии ты рискуешь остаться анальной девственницей.
- О, да. Это единственный вариант целомудрия, который у меня остался сегодня. А почему прибивает? Я с него обычно ржу, как проклятая.
- Проклятая анальная девственница.
- Романтично, не правда ли?
- Не правда ли.

Светка глубоко вздохнула и, изобразив деланно обиженный вид, отправилась в душ. Бесцельно листая телеканалы на пристенной плазме, я медленно пускал дым в потолок, не забывая между затяжками прикладываться к шампанскому. Дела на сегодня были сделаны, торопиться больше некуда. На Сочи медленно опускалась освежающая ночная прохлада.

С утра я прилетел в Адлер. На посадке самолёт привычно качнуло, когда он, пропуская под крылом прибрежную линию, выцеливал рыскающим носом посадочную полосу. Было ожидаемо душно. Вязкий влажный воздух при почти полном безветрии осязаемо ложился влажной испариной. Бомбилы на выходе из аэропорта давали фору московским, сколько я ни летал, всегда отмечал. Единственный верный вариант это с кирпичным выражением лица пробивать прямую сквозь плотную завесу «брат, куда тебе?, совсем недорого сделаем».

На выходе меня ожидал Саркиз. Познакомились мы год назад, тогда я мотался в Сочи по паре раз в месяц, страна готовилась с честью провести олимпиаду, а Саркиз поднимал левое бабло на извозе. Он держал несколько точек на Сочинском рынке, но в охотку мотался в службе вип-такси на своём чёрном мерине. Сперва он оставил мне свой номер, я башлял ему по счётчику, но потом мы скорешились и плата стала скорее фиктивной. Саркиз не лез в мои дела с расспросами, а поболтать и откиснуть после трудов с ним было интересно. К тому же он хорошо ориентировался во всех злачных местах ночного досуга.

- Здорово, брат!
- Саркиз, братуха, здорово!
- Что, как сам?
- Стабилен, как космос. Ты как?
- Всё ровно. Ну, что, погнали?
- Давай.
- Что у нас сегодня?
- Пара мест. Давай сперва в Мацесту. Пробки, как обычно?
- Свободно на удивление. Вчера Курортный перекрывали наглухо часа на четыре. А сегодня я проскочил лётом.

Пухлый портфель я тиснул между ног. Саркиз понимающе усмехнулся. В те разы, когда не привозил откаты, я небрежно кидал саквояж на заднее сиденье. Сегодня в потёртом монблане ожидали своей участи двадцать семь единиц. Уйдут родимые, как только доберёмся до места. Вход на рынок поставок стратегической стройки нашей многострадальной Родины требовал инвестиций. И сбросить их следовало первым делом, как можно скорее.

По пути я набрал очередной номер нужного адресата. Адресат, будучи на службе в госучреждении, менял номер для внештатных созвонов строго ежемесячно и, само собой, оформляя его на левые данные.

- Привет, это я.
- Привет. С приездом. Ты в Адлере?
- Выезжаю в Сочи как раз. Где сегодня?
- Будешь возле морвокзала – набери, объясню.
- Добро.

Места встреч менялись каждый раз. Бывало, что пересекались прямо на обочине одной из узких тенистых улочек. Так было и сегодня. Сев в машину, тоже свежий мерин, но уже серебристый, я достал плотно упакованный чёрный свёрток.

- Брось назад, пожалуйста. Сколько?
- Двадцать семь. Это три последние партии.
- Я понял. Хорошо. Конкуренты ваши не дремлют. На днях опять визитировали, бумаги слали официальные.
- И как?
- Как обычно. Все вежливо выслушаны. Бумаги в мусорной корзине, она у меня вместительная.

Смеётся тихо, подло. Руки поглаживают руль. В прошлый мой приезд этого мерина не было.

- С приобретением? – вопросительно киваю в сторону торпеды.
- Вашими молитвами.
- И общими трудами.

Пара рабочих моментов, обмен дежурными любезностями и – до новых встреч. Он предаёт свою должность, свою Родину и свой народ. Я подстраиваюсь под обстоятельства. Если не я, то кто-нибудь другой. А места под солнцем много не бывает. Полное дерьмо.

Вываливаюсь из прохлады климат-контроля в душный полдень, оглядываюсь, через улицу иду к своей машине. Саркиз терпеливо ждёт, курит в приоткрытое окно.

- Всё в поряде, брат?
- А то.
- К девочке твоей?
- Не, давай сперва в Лондон-бар.
- А, тут рядом.
- Ага. Я там тормознусь, мне посидеть перетереть с пацанами надо будет. А завтра наберёмся к обеду, лады?
- Как скажешь, брат.

Поднявшись на второй этаж Лондон-бара, сажусь на привычное место, возле окна. Уютный столик с диванами, ненавязчивый чилл-аут. Фэшн-тиви на плазмах по периметру.

- Девушка, мне, пожалуйста, Джэк Дэниелс, три по сто. Сразу.
- Хорошо. Кушать что-нибудь будете?
- А покушать мне светлое нефильтрованное ноль-пять будьте любезны.
- И всё? – улыбается недоверчиво. Белая блузка, накрахмаленный воротничок стоечкой.
- По-моему достаточно для начала, как вы считаете?

Замахнув залпом первую сотку, долго смотрю в панорамное окно. Дерьмо. Полное дерьмо.

***

Светка появилась благодаря Ираиду с полгода назад. В тот раз мы как обычно встретились у него в офисе. Хотя офисом это назвать было сложно. Сто квадратов в бизнес-холле одной из лучших сочинских гостиниц. Дорогие ковры, изящная резная мебель драгоценных пород дерева. Отдельная комната для переговоров, отделанная малахитом, бар во всю стену, забитый элитным марочным алкоголем. Две секретутки в обязательных мини-юбках, охуевшие твари, вальяжно-холёные с холодными пустыми глазами. И всё. Ноль суеты, ноль персонала. Ираид с извечным планшетом в руках, постоянно звонит его верту, какие-то тёрки. Не коммерс, не из явной братвы, но все наши с ним делюги срастались на раз, по звонку. Само обаяние и благородная, можно сказать дворянская, неспешность.

Хотя в тот раз нам надо было встретиться с Тариелом, и это был единственный случай, когда с Ираидом был Сохо. У Сохо весь его воровской статус бился по партакам на пальцах. Но при этом тоже абсолютное отсутствие фени и интеллигентное обхождение. Тариел, который дал вход в одну из закрытых для посторонних тем, сидел по понятиям ещё выше этих двоих. И к нему походу можно было попасть только через Сохо. Кто из них был за чем смотрящим, кто положенцем, кто ещё каким авторитетом – понять с первого раза было невозможно. Такие люди встречаются редко, и, надо признать, они не чета моим адресатам из госучреждений. Срастив в тот раз все вопросы, мы соскочили с Ираидом, оставив Сохо с Тариелом. Ехали в рестик скоротать вечер, а за ним и ночь.

- Я тут с девочками зазнакомился вчера, с двумя, позовём? Не шлюхи, нет. По восемнадцать лет каждой. Хорошие такие. Позовём, да? Света и Диана зовут.

***

Выйдя из душа, Светка, как обычно, проигнорила и полотенце, и белоснежный халат. Увалилась в постель влажная, податливая. Накручивая на руку жгутом её мокрые волосы, я наклонял её голову назад, она соблазнительно выгибалась в пояснице, постанывая. Светка любила, стоя на коленях сама двигаться навстречу так, чтобы я оставался сзади недвижим. Контролируя свои движения самостоятельно, она начинала медленно и плавно, постепенно наращивая темп, двигалась не только поступательно, но и вверх-вниз, это заводило.

Когда она заснула, свернувшись аккуратным клубочком в позе эмбриона возле моего плеча, я, не вставая с постели, хрустнул винтовой пробкой, расчехлив флакон односолодового, до поры томившегося на прикроватной тумбочке. Пил часто, раз за разом, маленькими глотками прямо из горла, запивая колой. Через полчаса такого алкотрипа убрался в ноли, до обязательных вертолётов. Сон не шёл, пока не заземлился, спустив одну ногу с кровати на пол. Старый проверенный метод.

Отказать себе в том, чтобы не налакаться в лоскуты я давно уже не мог. Каждый вечер за редким исключением заканчивался одним и тем же. Обязательная норма, загодя припасённая, чтобы не остаться хотя бы полутрезвым. Частые переговорные нюансы, заключавшиеся в умении крепко заложить за воротник, постепенно переросли в острую тягу состояния перманентного опьянения. Месяц за месяцем незаметно дозы ежевечернего допинга увеличивались, а утренние паузы, до того как опять не начал накидываться, сокращались.

Поначалу я собой даже гордился, гордился своим умением сохранять ясный ум, в каком бы состоянии я ни находился. В те моменты, когда нужного собеседника по рабочим моментам нужно было сбухать в мясо, я оставался свежачком. Я оставался грамотным в речи, ясным во взгляде, уверенным в стратегии. Я упивался тем, какой из меня чёткий манипулятор. Зависимость постоянно быть на кочерге объяла меня ласково, бережно. Я, осознавая её наличие и даже возрастающее влияние на меня, предпочёл плыть по течению. Мне не нужна была сила воли, чтобы тормознуться. Мне нравилось. Я не думал о том, что алкоголь начнёт убивать мои мозги и нутрянку. Я не болел, я читал умные и не очень книги, я развивал свои навыки и развивался сам. Я не верил, что развёрзшийся надо мной купол благодатного неба когда-нибудь впереди может на раз перевернуться вверх тормашками и стать самым обычным дном.

***

Светка напрочь была лишена ревности, даже малейшего намёка на неё. Часто просила рассказать «про девочек». Утро следующего дня началось в двенадцать пополудни с привычных подъёбок от неё.

- Ты сегодня улетаешь?
- Да. Вечером.
- Куда полетишь?
- Сначала в Москву. Потом в Новосиб.
- И что, ты вот так вот мотаешься по разным городам, да? И в каждом у тебя есть по девочке?
- Ну почему же сразу по девочке? Бывает, что и по две.
- И они все знают друг о дружке?
- Это лишнее.
- И не путаешься?
- У меня, как у приличного шизофреника, крайне многогранное расслоение личности. Иногда мне даже кажется, что я живу несколькими жизнями одновременно.
- Это непозволительная роскошь.
- Когда я трагично погибну обещаю незамедлительно исправиться.
- А что у тебя с проститутками?
- А зачем они?
- Действительно. А если вселенная твоей очередной девочки вдруг занята другим нефритовым стержнем? Или, скажем, новый неподготовленный тобой город, в который тебя занесла служебная необходимость, а перепихнуться из честных давалок не с кем? Неужели не было случаев?
- Ну почему же. Был случай.
- Прям один единственный на миллион.
- Ага.
- И как?
- Никак. Мне с самого начала стало неинтересно. Как только она надела презик для минета. Этот официоз не доставляет.
- И что? Ты потерпел либидное фиаско?
- Я вежливо отказался от продолжения банкета, честно объяснил, что это мой первый раз. Сказал, что не хочу. И мы сидели и болтали всю оплаченную ночь.
- Она не обиделась? О чём болтали?
- Не думаю, что обиделась. О жизни разговаривали.
- Врёшь ты мне всё. Хочешь, отсосу в презервативе?
- Светка, иди нахуй.

Не обиделась. Хитро улыбнувшись, кивнула. Медленно, дразня, начала спускаться поцелуями ниже и ниже. Она это умела. Слизнув последние капли, легла рядом.

- Хорошо мне с тобой.
- Я могу сказать, что «мне тоже», но боюсь слукавить.
- Это почему же?
- Я не склонен трактовать минутное настроение как очевидный факт.
- А разве это не очевидно?
- Мы вообще не в состоянии обладать объективной реальностью.
- А чем мы обладаем тогда?
- Любая информация, любые ощущения извне, которые мы получаем благодаря своим чувствам – запах, вкус, цвет, звуки – всё это подвергается в сознании нейрологическим и лингвистическим трансформациям, искажаясь до субъективного восприятия.
- И что?
- Это значит, что любое видение мира является всего лишь твоей личной искажённой репрезентацией. Можно загнаться этой идеей до паранойи и тогда получится, что мир существует лишь благодаря тебе и содержится в твоей голове. И при отсутствии тебя этот мир тождественно перестаёт быть. Именно поэтому хорошо тебе или плохо со мной – ко мне это не имеет никакого отношения.
- А когда ты постигаешь дзен минета в моём исполнении, ты тоже об этом думаешь?

***

Вечером того же дня до Адлера мертвяком встала пробка километров на десять. Ираид лепил по разделительной, местами по встречке. Чёрный лексус с правительственным пропуском-триколором на лобовом стекле. На руле Ираид укрепил неизменный планшет и на ста пятидесяти в час как ни в чём не бывало мониторил табло вылетов.

- Опаздываем похоже. Давай-ка позвоню начальнику аэропорта, скажу, чтоб рейс задержали с вылетом часа на пол.

Протусив два дня в Москве, я метнулся в Питер, а оттуда снарядился на Сахалин. Тема была такой. Поронайский порт, находящийся в развале и запустении ещё со времён развала СССР, каким-то раком присмотрели китайцы в качестве инвест-проекта под свои, ведомые им цели. И заявились с предложением влить в его развитие два ярда зелени. Об этом мне в спешном порядке телеграфировали коллеги с Сахалина. Разработка проектной документации подразумевала соответствующую адаптацию под российскую нормативку. С учётом объёма инвестиций только на этом можно было наварить изрядную маржу, если вовремя оформить договор по проектированию на контору-пустышку, а весь гемор субподрядом слить реальному исполнителю. Кто бы знал, какой камбэк в девяностые ожидает меня там.

Восемь часов лёту с Пулково до Южно-Сахалинска требовали основательной подготовки. За полчаса до посадки я осел на барной стойке в «Шоколаднице» и ускоренным темпом освоил три по сто привычного «Джэк Дэниелса». Оросило, сел, взлетели. На моё счастье на борту подавали полиньяк. После набора высоты, вместе с питаловом, улыбчивые стюардессы «Аэрофлота» вежливо предлагали по полтишку в пластиковом стаканчике.

- Девушка, мне обязательно надо двойную норму.
- Извините, но нам нельзя. Пятьдесят после взлёта, пятьдесят перед посадкой, такой регламент.
- Надо срочно его нарушить. Причём дважды. Давайте мне сейчас сто и через пятнадцать минут ещё столько же.
- А если кто-нибудь увидит?
- Не увидит. Девушка, будьте великодушны, войдите в положение. Если я не приму двести грамм этого волшебного эликсира, то я рискую выйти из зоны комфорта. А мне совершенно не в чем из неё выйти. Вот как бы Вы себя чувствовали, если Вам не в чем выйти?

Улыбается. Спустя минут пятнадцать приносит четыре пластиковых стаканчика. Пью один за другим, запивая томатным соком, и отрубаюсь, привалившись головой к амбразуре иллюминатора. Если бы я был овцой, мне даже не пришлось бы считать людей, чтобы заснуть.

В Южно-Сахалинске меня встречала целая делегация. Майкл, Гора, Жихарь, а с ними пара незнакомых мне силовиков и два водителя. Погрузились в два праворульных крузера и стартанули в Поронайск. Я ещё спросил у Майкла: «А что вы таким плотным составом? Мы на разборы что ли едем?». Майкл кисло улыбнулся в ответ: «Деньги большие вертятся сейчас вокруг Пороная» - ответил он.

На Сахалине я оказался в первый раз, места были знатные. Дорога на север в Поронайск петляла вдоль морского побережья у подножия нескончаемых сопок. Многочисленные речушки полны нерестующейся кеты, хоть хватай руками, если есть бродни. Недалеко от берега, буквально в паре сотен метров, то и дело мелькают спинные плавники косаток.

- Ну, у вас и дичь – говорю Майклу.
- У нас во всём дичь.

В Поронайске заселяемся в самую лучшую и единственную гостиницу. Двухэтажное здание, дородная администраторша на стойке рецепции: «В номерах не курить, работает сигнализация». Захожу в номер, из окна открывается шикарный вид на свалку и какие-то разломанные гаражи. Закуриваю, работающая сигнализация молчит.

Вечером осели в самом лучшем и единственном ресторане, который располагается на первом этаже здания гостиницы. Из дополнительных достопримечательностей есть сауна. Которая, как я посмел предположить, тоже лучшая и единственная. Дверь в сауну неприхотливо располагается в дальнем углу ресторана.

Поляну коллеги накрыли гостеприимную. Стол завален деликатесами из морепродуктов, водка течёт рекой. Налегаю на икру, осьминоги резиновые, не прожевать. Тостуем часто, Майкл по ходу пьесы вводит меня в курс дела.

- Завтра подгоним к хозяину порта. Он кореец, зовут его Ким Чен. Он будет менжеваться, но попробуем срастить тему. К нему недавно был рейдерский накат со стороны уссурийской братвы.
- У вас братки до сих пор заправляют? Вы значит поэтому целой бригадой на переговоры ездите?
- Мы, не забывай, лет на десять, а то и все двадцать, назад живём. Край-то непуганый.
- Я заметил по косаткам.
- То-то и оно. Вон, видишь столик в том углу? Чувак сидит, заливается. Это Хон – хозяин гостиницы и рестика. Каждый вечер на кочерге тут.

Спустя пару часов плотного застолья я, сославшись на усталость с дороги, поднялся в номер. Пацаны остались досиживать. На следующий день Майкл, радостно похохатывая, поведал мне события минувшей ночи.

«Ты, как отчалил, прикинь, пропустил самый цимус. Вскоре подогнали какие-то бригадиры с местным депутатом, сели бухать в сауне. Заказали шлюх, стали на них же в карты резаться. Депутат проиграл что-то там, начал гнать на братков, они ему в скворечник. Вылетает мамка этих блядей с сауны, прямиком к Хону, типа, иди успокой этих. Тот ей, не разбираясь, зарядил в ебучку и в сауну ходом».

Я, потягивая утреннее пивко, молча слушал про эти рамсы и искренне не понимал Майкла.

- И чем закончилось?
- Да, короче, вызвонили какого-то эфэсбэшника, он приехал, угомонил там все расклады.
- А вы сами что не вписались?
- С залётной братвой лишний раз лучше осторожнее быть.
- Майкл, ты как хочешь здесь бизнес мутить при таких понятиях? Тут тебе за такие бабки башку прострелят на раз и все дела.
- Так я тебя и позвал для этого. Ты ж умеешь по-культурному. Из столицы всё разрулишь. Главное, чтоб тема срослась.
- Ага. А ты будешь сидеть тихой сапой не при делах и бабулеты с генподряда осваивать? Так не покатит, Майкл. Ты пишешься в тему, но не раздупляешь всех головняков. И даже понятия не имеешь, как такие дела проворачивают. Тут тебя по букве закона трахнуть могут влёгкую. А если ещё ваши лихие девяностые сплюсуются сверху, как разгребать будешь?

Встреча с Ким Ченом лишь подтвердила мои опасения. Потёртый траблами кореец отчаянно сидел на измене и реально не знал, что ему делать. То ли бросать своё хиреющее хозяйство на распил рейдерам, то ли пытаться содрать сливки с китайцев и успеть вовремя сквозануть. Я остался в отказе, Майкл остался полон решимости присосаться к дармовой кормушке.

Вернувшись тем же вечером в Южно-Сахалинск, мы попрощались с Майклом сотоварищи, и я тормознулся в ресторане гостиницы «Берёзка».

- Добрый вечер, меня зовут Юля, и сегодня я буду с вами.
- Вы это в прямом смысле, Юля?
- В смысле вашей официанткой.
- Давайте, Юля, вы мне сейчас совершенно честно расскажете – какая водка в этом ресторане самая вкусная.
- Разве она бывает вкусная?
- Вот мы с вами и проверим.
- Мне нельзя, я на работе.
- То есть после работы вы уже согласны присоединиться ко мне и проверить?
- «Белая берёзка».
- Она самая вкусная потому, что самая дорогая?
- Если честно, я не пробовала.
- Юля, а сколько раз за вечер вас приглашают замуж?
- Ну у вас и вопросы. Не приглашают меня.
- Да? Тогда я тоже не буду. Чтобы не выделяться.

Гостиница «Берёзка» представляла собой трёхэтажный сруб, доведённый морилкой до густого коричневого оттенка. Номера без отделки, те же бревенчатые стены внутри. После второго раза Юля бессильно распласталась на постели, лёжа на животе и вытянув руки перед собой. В душ она не пошла и белые капли так и остались разбрызганными на аппетитных ягодицах. Бронзовый загар золотился в приглушённом свете бра.

- Без купальника загораешь?
- Да. Не люблю треугольник на жопе потом.
- Молодец.
- И часто у тебя так? Чтобы в первый же вечер?
- Конечно же, ты первая. Не видишь разве, что я влюбился с первого взгляда?
- Самому не смешно?
- Ну а к чему такие вопросы тогда? Я не стараюсь специально тащить вас в постель, пикап это не для меня. Всё само собой обычно происходит.
- Да уж, я заметила. Я весь вечер купалась в патоке твоего красноречия.
- Тебе понравилось?
- Так и не выплыла, как видишь.
- Я тоже в тебе утонул.
- Ага, утопленник. В морях и океанах не путаешься своих?
- У меня пятёрка по географии.
- Слушай, а ты всегда такой отстранённо-холодный?
- Да, я безэмоциональное циничное говно.
- И соблазнитель.
- Это случайность.
- Все случайности не случайны. Знаешь такую поговорку?
- Я знаю только одно. Ценно настоящее. А чем оно наполнено, случайностями или неслучайностями, уже не важно.
- То есть ты завтра улетишь и забудешь обо мне? А если я буду скучать и страдать?
- Значит, ты несовершенна.
- А в чём совершенство?
- Его нет. Но научиться ступать по лезвию бритвы настоящего для тебя будет полезным. Так ты избавишься от страдания. Ему нужно время, оно не сможет состояться в настоящем моменте.
- А что такое настоящий момент тогда?
- Один из апологетов дзен-буддизма, мастер Риндзай для того, чтобы отвлечь внимание своих учеников от времени, поднимал палец и медленно задавал вопрос: «Что отсутствует в настоящий момент?»
- И что же отсутствует?
- Это очень сильный вопрос, он не требует ответа на уровне ума. Но в то время, пока твой ум занят поиском ответа, настоящее как раз таки и отсутствует. Если бы мы могли просто хранить внутреннюю тишину, не загрязнённую воспоминаниями и ожиданиями, то какзанехуй разглядели бы прекрасный узор событий. Наше беспокойство создаёт хаос.
- Ну, ты сказанул.
- Это сказанул Нисаргадатта Махарадж.
- Он тоже мыслитель?
- Каждый человек мыслитель. Но лишь тогда, когда хаос эмоционирования не мешает ему достать его из себя. Телу свойственно хаотичное. Но жизнь тела не более, чем рефлекс Лазаря по сравнению с жизнью ума.
- Научишь меня избавиться от хаоса?
- Хочешь достичь просветления?
- А что такое просветление?
- Белку в колесе знаешь?
- Конечно. Белка бегает, колесо крутится.
- Так вот, просветление – это когда колесо крутится, а белки нет. Так что ты ещё подумай, прежде чем избавиться от белки.
- Возьми меня, прямо сейчас – сказала Юлька.

***

Я так и не понял, когда эта тонкая грань между куражом алкогольного опьянения и запойной тоскливой паранойей истёрлась, истончилась незаметно для меня самого. К тому моменту я уже не помнил себя прежнего, да, и по большому счёту, успел растерять нынешнего. Объявшая меня слизь одинаковых в своей серости будней, плотная и липкая, она распадалась на рваные клочья лишь после достижения очередной усугубляющейся фазы опьянения.

Утром я ждал лишь того момента, как первые глотки небесной манной провалятся в моё жаждущее горло и согреют алчущее градуса неуёмное нутро. После первого разгона всё повторялось примерно через два часа, и так до конца дня. С шести вечера я уже рулил и разруливал в конкретном автопилоте. Наверно я оставался социально адекватным, или не оставался – меня это перестало заботить. И мне было похуй – кто и что обо мне думает.

В какую-то очередную осень, которую привычно и остервенело тошнило частыми промозглыми дождями на заспанный город, она взяла меня за руку и отвела в клинику. Зачем ей это было надо? Зачем ей был нужен я? Она сидела рядом, когда я подписывал бумаги, и встретила меня на выходе. Я вышел с порцией дисульфирама под кожей, чуть не сдохнув на провокации. Традиционно через пару месяцев я посетил эту клинику самолично, без сопровождения. Заплатив половину стоимости, я снова вышел наружу, нейтрализованный антидотом. Первые пару недель развязывался по децелу, аккуратно. А потом сорвался по накатанной, заливаясь наглухо, по края. Которых давно уже не чуял и не видел.

***

За полчаса до приземления в Пулково командир воздушного судна объявил, что по погодным условиям посадка отменяется, и самолёт летит в город-герой Москву. Очнувшись из алкогольного забытья, я выглянул в иллюминатор. Яркое солнце и ни единого облачка. Впрочем, мне было абсолютно всё равно - Москва, так Москва.

Ручки были удобные. Если во Внуково идти к выходу за транзитную зону, по левую руку уборная. Вот в ней и были такие ручки. Длинный стальной стержень во всю высоту двери. Удобно взяться в любом месте. Любая дрянь, наторевшая в пул-дэнсе, могла бы сходу исполнить на этом дверном пилоне оттяжку в шпагат.

Стряхнув угрюмые, тёмно-жёлтые капли в разверзшуюся глотку писсуара, я двинул на улицу. Кто-то сказал недавно, что так выходит постепенно наружу печень. Выходит, будучи не в силах отработать ежедневную норму алкоголя.

Ни один значимый натюрморт не обходится без хуя, или же пизды. В данном каноне я ежедневно топил себя до самого дна. Я присутствовал в этом акте в качестве натюрморта, а нелепые мазки очередных опустевших бутылок покрывали холст моего сознания масляным буйством липкой акварели. Ополоумевший художник, что занёс над моей головой свою дрожащую кисть, не он ли был тем самым неведомым мне богом, рукотворной гильотиной, сделанной под заказ?

Выйдя из здания аэропорта, я двинул прямо по аллее до ближайшего перекрёстка. За ним по левую руку, под сенью тополей приютился круглосуточный. На полпути ожил телефонной вибрацией левый карман – звонила Наташа.

- Привет, это ты?
- Привет, это я.
- Что в гости не заходишь?
- Давай зайду.
- Я же переехала недавно.
- И где живёшь теперь?
- В южном Мурино.
- А до этого где жила?
- До этого в северном Мурино.
- Заебись тебе. Хоть мир повидаешь.
- Ну, так что?
- Сегодня в Москве. Давай завтра зайду. Если вернусь.
- А что, можешь не вернуться?
- Я всё могу.
- Ну, звони тогда.
- Хорошо.

Замызганный прилавок капельницы принял мою старчески сморщенную пятихатку, выплюнув в ответку шесть банок светлого «Жигулей». Дежурной дозы хватит ненадолго, часа на два, на три, после чего жажда перманентного опьянения снова возьмёт своё. А пока, свернув за угол магазина, я торопливо прикурился, щёлкнул скобой первой банки и вложил содержимое в свою иссохшуюся гортань одним ёмким заходом, без отрыва. Последние два жадных глотка задержались было где-то в грудине тугим комком отдачи, но сдержав обратный спазм, глубокой затяжкой я полирнул прибранное. Благодарный организм, точно какая-то независимая часть моего сознания, замер в ожидании, пока паутина кровотока разнесёт нужный градус до мест назначения.

Выдохнув, я докурил, откупорил вторую банку. Время, взяв привычный старт для разбега, замерло в ожидании нужного вектора. Вектора, что, замкнувшись в спираль очередного марафонского алкотрипа, выстрелит меня в направлении неотвратимого, неведомого мне до поры фиаско.

Примерно на середине четвёртой жестянки моя телесная периферия оттаяла, мысли автоматом вогнались в привычное русло острой жажды хоть какой-нибудь деятельности, и я полез в карман за телефоном. Пять или шесть долгих гудков показались мне вечностью прежде, чем Ленка взяла трубку.

- Привет, это я.
- Привет. Не поверишь, только на днях о тебе вспоминала.
- Зачем?
- А я всегда о тебе вспоминаю.
- Правда?
- Конечно, правда. Как только Андрюшу Губина слушаю, так сразу и вспоминаю.
- Прелесть какая.
- Правда, я его и не слушаю совсем.
- Я в Москве сегодня.
- Хочешь зайти?
- Да.

Когда я вытолкнул себя из душной маршрутки, прибыв по нужному адресу в Восточное Дегунино, пылающий алым кулак предзакатного солнца грозил мне, заваливаясь за ломаный горизонт панельных многоэтажек. С Ленкой я был знаком уже не одну тысячу лет и ценил её за стабильную неизменность. Во-первых, она хорошела год от года, во вторых, всегда была мне рада.

- Ты так всех гостей встречаешь?
- Только тебя.
- Какая честь. Напялила ночнушку и жопой вертит с порога.
- Может, я тебя соблазняю ненавязчиво.
- Ненавязчиво надо было сразу голой в дверях стоять.
- А как же романтика?

Наклонившись, я аккуратно опустил гружёные пакеты на пол в прихожей. Тяжело звякнули друг об друга пара бутылок шампанского. Сложенные пирамидой банки с пивом раскатились в пакете, предательски выглянув золочёными донышками наружу.

- Ты с джентльменским набором?
- Ага. Без конфет, правда.
- Гречку будешь?
- Не хочу. Давай пить скорей уже. Я тебе два флакона шампуня припёр.
- Брют?
- Да.
- Ты всё помнишь, как я люблю.
- Конечно, помню.

Мы прошли на кухню. По-хозяйски осмотрев убранство, я выглянул в окно. Вид с двенадцатого этажа открывался великолепный. Закатные всполохи ещё освещали далеко внизу уходящую вдаль за плавный поворот улицу, когда разом зажглись фонари. Вечерняя пробка переругивалась сигналами клаксонов, по тротуарам мельтешили торопящиеся по своим делам нелепые фигурки маленьких с высоты человечков. Размеренное спокойствие наполняло меня до краёв с той минуты, как я перешагнул порог Ленкиной квартиры. Мне уже никуда сегодня не надо. Никуда и никого. Шампанское я открыл интеллигентно, без хлопка.

- Уютно у тебя.
- Стараюсь.
- Доставай бокал.

Ленка потянулась к гарнитуру, открыла дверцу верхнего шкафа. Короткая сорочка её задралась ещё больше, оголив красивые ноги по самую кромку заветного междуножья.

- Тебе надо под пиво?
- Нет, я так.
- Как знаешь.
- Что, когда замуж-то?
- Да пока не за кого. Нет достойных кандидатур. Как только чуть приглядишься, так все вы козлы какие-то. И уроды.
- Что верно, то верно.

Глядя в Ленкины тёмно-карие глаза, я тянул из очередной банки пиво под её неуёмное щебетанье ни о чём и думал. Думал о том, что она мне ничего не должна, и я ей ничего не должен. Наша встреча закончится без продолжений. И ничего не останется ни у неё, ни у меня. Никто ни на что не претендует. В какой-то момент Ленка вдруг остановилась на полуслове и долгим задумчивым взглядом посмотрела в ответ.

- Давай переспим?
- Зачем?
- Давно хочется.
- Ну вот. Так хорошо общались.
- Я обещаю дружить с тобой и после. Думаешь, девочки так не умеют?
- Умеют. А ты как раз из таких, да?
- Я не буду трахать тебе мозг. Тебя только трахну разок и всё.
- Разок мало. Давай два хотя бы.

Вычерчивая подрагивающим языком контур жаркого лона, неожиданного проникая внутрь, во влажную податливую глубину, я изредка украдкой бросал быстрые взгляды на Ленку. Закинув руки за голову, она вздрагивала, приподнимаясь навстречу. Кусала губы, закрыв глаза. Спустя полчаса, мы сидели на бортике скользкой ванны и курили, включив из крана холодную воду. Ленка сказала, что так будет меньше дыма.

- А я, кстати, занялась практикой осознанных сновидений.
- Каким образом?
- Скачала соответствующую литературу и курс видеолекций.
- А что, осознанное бодрствование тебе уже удалось?
- Слушай, ты как будто не в настроении.
- Почему?
- Ты меня совершенно не любишь.
- А с чего ты взяла, что я должен быть в твоём настроении?
- Почему это в моём?
- Если выразиться более точно, то в ожидаемом тобой. Я не обязан располагать удобным тебе настроением.
- Вот я и говорю, что ты совершенно меня не любишь. Ты весь в себе.
- А я и есть вещь в себе.
- Прямо как у Канта.
- Находясь в себе – человек находится именно в своём настроении. И отнюдь не в том эмоциональном состоянии, которого ожидают от него абоненты внимания.
- А исправить своё настроение для меня ты можешь?
- Если ты не знала – настроением нельзя управлять. Ты воспринимаешь его по своим акциденциям. А отождествление настроения с эмоциональным состоянием твоя ошибка, так как второе исходит от первого, а не наоборот. Всё, что ты можешь себе позволить это уметь корректировать свои состояния.
- Ты говори, говори. Я всё равно не слушаю.
- Достигнутое мастерство в этом вопросе, как правило, отличает умного от дурака.
- Ты, я смотрю, мастер лингводудоса.
- Ты, я смотрю, всё-таки слушаешь.
- Расскажи о том, как ты докатился до такой жизни.
- Завтра расскажу.
- Почему не сейчас?
- Сейчас тебе некогда.

За полшага до очередного оргазменного пика Ленка, прерывисто дыша, наклонилась ниже, прижавшись тяжёлой грудью к моим жадным губам. Закрыв глаза, я ловил затихающие судороги её крепко сжатых бёдер и вслушивался в благодарное тяжёлое дыхание возле моего уха. Больно прикусив мне мочку, Ленка уткнулась губами в мою шею и замерла.

- Вот так бы и остаться навсегда. С тобой во мне.

Покурив на балконе, я вернулся в комнату. Ленка уже спала, разметавшись густыми волосами по подушке. Тихонько улёгшись рядом, я дырявил взглядом матово-белый потолок. Всколыхнувшиеся воспоминания тех давних дней назойливо перекатывались в летящей на бреющем голове. Тугими комками они долбились в виски, оживляя минувшее.

***

- В суде главное не кони. Гни ровно свою линию. Ехали прямо, ничего не нарушали, преследования не видели. И всё. Не менжуйся ни разу. Наши люди судье занесли через помощника, шепнули за правду, ему самому быстрей бы отстреляться.

Так всё и вышло. Меня вызвали в качестве единственного свидетеля со стороны ответчика. Держался я уверенно, за мной была правда. Иначе и быть не могло.

- Значит, Вы утверждаете, что от преследования машины ДПС не скрывались, двойную сплошную не пересекали и по встречной полосе движения со скоростью сто восемьдесят километров в час не ехали?
- Так точно. Мы двигались по указанному маршруту, но согласно правилам дорожного движения. Остановили нас уже после того, как мы выехали из автосервиса. Мы заскочили туда буквально на пять минут, а на выезде нас ожидал патруль с предъявленными обвинениями. В протоколе расписываться мы не стали.
- Так что же, выходит – врут инспекторы?
- Боюсь, что ошибаются. От этого никто не застрахован.

Тормознуться по требованию в тот раз мы, конечно же, не могли. На заднем сидении вольвешника, в спортивной сумке лежали две волыны. Притопив, мы с лёгкостью оторвались от патрульной пятнахи и свернули в промзону. Стволы сбросили от греха в шиномонтажке Денычу. Бережёного Бог бережёт. Кто бы знал, что ушлые дпс-ники караулят нас за поворотом, на выезде.

Выйдя из здания суда, мы грузанулись с Птицей в тачку и погнали решать делюги.

- Ну, что каво?
- Давай сперва до Эдика, надо с ним базарить.
- Один пойдёшь?
- Слесарь подъедет, сейчас отзвоню ему.

Когда мы только заходили на эту тему, рынок был практически непаханый. Работали несколько шустряков, но местечково. Бизнес состоял в скупке оригинальной незаправлявшейся расходки для оргтехники. Объёмы отработанного первохода собирались по заводам за копейки с последующей переправкой в первопрестольную, где за товар на приёмке платили десятикратную цену. Некоторым из шустрил хватило культурного разговора, чтобы они сошли с поляны, но пару особо упёртых пришлось наказать в качестве наглядного урока. Тему закрышевали, но конкуренция не дремала. Как раз на днях наши пацаны пробили прежнего соратника, Эдика, который втихую решился закрутить мутку под себя.

Эдик поступил не по-людски, и вопрос с ним надо было решать на раз. Слесарь подтянулся на красной зубиле. Под водительским сиденьем у него был припрятан необходимый инструментарий - скорость и ствол. Слепяще белый девственно чистый амфетамин из маленького полиэтиленового пакетика он ссыпал аккуратной горочкой на заранее приготовленную коробку от компакт-диска. После кредиткой выровнял две жирные бугристые дороги. Я тем временем закрутил в плотную трубочку сотку, что была поновей. Осторожно примерился, пригнувшись, и замахнул одну за другой поочерёдно в обе ноздри. Спиды ломанули ледяным холодом в носоглотку, осели щекочущей изморозью где-то в мозгу. Пульс, постепенно учащаясь, прострелил в затылок, и я почти что физически почувствовал, как кровь моя забурлила по венам неудержимым яростным потоком спущенной с цепи адреналиновой своры. Теперь пора.

К Эдику я зашёл один. Рукоятка пистолета за поясом чуть топорщила мне кожанку со спины. Они тёрлись вдвоём с Димоном и нежданных гостей вроде меня видеть были походу не рады.

- Здорово, парни! – я первый протянул руку и широко улыбнулся. Ничто не должно было говорить о том, что я пришёл с накатом. Спиды здорово разгоняли речь, потому говорить приходилось короткими рублеными фразами, притормаживая.
- И тебе здорово, коль не шутишь. – первым откликнулся Димон. Эдик лишь натянуто вежливо кивнул головой, и я мгновенно сориентировался, кто будет базарить. Уверенно, с лёгкой усмешкой глядя Димону в глаза, я встал напротив них, широко расставив ноги.
- Ну что, какие дела? Мы тут прослышали, что вы дело своё поднимаете? – повёл я исподлобья в сторону Эдика.

Эдик моментом попритух и бросил быстрый взгляд на Димона. Вот и лады, стрелки переведены.

- Короче, Димон. Вы оба знаете, не хуже меня, чья это кормушка. Дербанить тему мы не дадим. Если ты не в курсах, Эдик тебе может пояснить насчёт того, как вопрос решался в своё время с Ваней Ползуном. Так, Эдик?

Про то, как на раз испортили физиологию организма Ползуну, когда он сдуру попытался обосновать свой статус при поддержке какой-то мелкоуголовной крыши Эдик конечно же помнил. Пока он мялся с ответом, Димон походу решил сразу раскинуть рамсы.

- Мы так-то с Ковалем свою тему поднимаем, никому не мешаем вроде. Он нам поддержку даёт.
- Димон, ты попутал совсем? Ты сейчас мне мешаешь. – отвернувшись от присевшего на измену Эдика, я спецом перевожу базар с Димоном на личный. – Ты мне мозги парафинишь что ли сейчас тут? Я знаю Коваля и его бизнес. С какого перепуга вы с ним тему поднимаете? Давай, звони ему сейчас прямо, я с ним встречусь побакланю.

Судя по заискивающему тону Димона, когда он звонил Ковалю, я раздуплил, что в тесных тёрках они не были. Но, раз стрелканулись, вопрос следовало обсудить по правилам. На прощание я окинул пацанов сочувствующим взглядом.

- Эдик, ты нас знаешь. С Ковалем мы решим. А вы на дороге лучше не мешайтесь. Себе дороже выйдет.

Бригада Саши Коваленко обосновалась на бывшем радиозаводе. Огромная территория с многочисленными корпусами после приватизации разошлась в аренду и субаренду. Формально Саша работал под прикрытием официального ЧОПа. Арендаторам предлагались услуги по охране. С теми, кто был в отказе, поначалу разговор имел сам Саша. Если делюга не срасталась, то его бойцы ночью выносили помещение вчистую, после чего Саша приходил с парой-тройкой быков уже для неофициального разговора.

Стрелку забили в чоповском офисе у Коваля, и, когда мы с Птицей подскочили туда, в предбаннике тёрлось несколько его пацанов в комке, а сам Коваль, развалившись на диване, приканчивал фофан коня в своей кондейке.

- Саша, в натуре, ты доишь своих коммерсов на аренде, тебе никто не мешает. Королькуйся на здоровье. Зачем ты в нашей теме глухарей этих пригрел?
- Вы за что сейчас базарите парни?
- Мы про Димона с этим, как его, с Эдиком тебе говорим.
- А, ну да. И что, какие дела?
- Саша, мы же тебе поясняем, они нашу делянку пилят. Так не пойдёт.
- А если я в отказ пойду? Они мне денег обещали.
- Что они тебе дадут, эти чистоплюи? Мы им кислород полюбэ перекроем, ты пойми. А нам с тобой ссориться не с руки.
- Короче, парни. Решайте сами. Меня за них Костяй просил.
- Что за Костяй?
- Парниша откинулся недавно. Вроде с карловскими какие-то делюги решает.
- Давай так, короче. С Костяем мы сами решим, он нам должен. Ты у Старого бумер себе присматривал. Старый - наш кореш, давай мы с ним перетрём, он тебе со скидоном его загонит. Это наш тебе подгон. А ты не пишешься за этих сусликов. Лады?
- Добро, парни, я не при делах.

От Коваля мы вышли, имея на руках информацию, где найти Костяя. Всё было просто. Коваль не дурак, он знал, что мы в плотных тёрках с Женей Лексусом, и если какая непонятка, он за нас впишется на раз.

Костяй остался должен. Замели его быстро, никто и глазом моргнуть не успел. Начинал Костяй по мелочи – задвигал на авторынки мафоны, вскрывая ночами машины. Потом его свели с карловскими шестёрками, а те, оценив талант юного дарования, перепрофилировали Костяя на угоны. На них он и погорел. Раскрутили быстро, дали два с половиной, с отбыванием в ИТК. На раскрутке, пока шло следствие, Костяй чуть ли не треть срока отсидел в тюрьме, получая грев с воли, но после этапа, на зоне его здорово закнокали.

Надо отдать должное Костяю - он не сконил при встрече, и даже попытался борзануть в ответ на предъяву. Но нам с Птицей было откровенно похуй. Наша крыша была авторитетнее и Костяя, и Коваля, вместе взятых.

- Костяй схуяли ты с себя приблатнёнку пуляешь? За тебя старшаки уже базарили. Игнат с полгода как откинулся, он подробно растёр что к чему. Чо ты паришь своей отсидкой? У тебя ни одной воровской наколки, какие рамсы, блять? К тому же - что ты сейчас сделаешь? На районе смотрящим Женя Лексус, мы с ним работаем. Кто за тебя впишется? Никто.

Костяй заметно сник и поугас. Он буровил нервным взглядом в пол, дёргая руками в карманах куртки. Игнат был в авторитете, зону топтал, не вылезая из воровского угла. Он-то и обронил мимоходом, что Костяя спустя неделю карантина бросили на полы, с которых он не слезал до конца срока.

- Короче, Костяй. Времени тебе неделя. Потеряться не вздумай, сквозануть не выйдет, поимей в виду. И этим сусликам – Димону с Эдиком, за которых ты Коваля просил, передай, чтоб не отсвечивали. Мы с Ковалем вопрос порешали, он против Жени Лексуса не встрянет.

***

Первое, что я увидел, открыв глаза, это стоящая на тумбочке возле изголовья кровати большая кружка. Половина сметаны, половина томатного сока, соль и перец. Всё как следует перемешать. Ленка знала, что мне нужно с утра. Грациозно вплыв в комнату в бесхитростном одеянии собственной красоты, данной ей природой, она прилегла рядом на постель.

- Ну что, будешь завтракать или сразу пиво нести?
- Неси конечно. А водка есть?
- Есть.
- Её тоже. Нет, погоди. Сам возьму. Иди ко мне.

Спустя какое-то время, которому совершенно не было нужды вести счёт, мы расслабленно курили на балконе, неспешно потягивая пиво.

- Кстати, чем тогда закончилось всё?
- Мне удалось вовремя скипнуть.
- Это как?
- Это соскочить с системы. Причём без последствий.
- Разве так бывает?
- Наверное. Крайне редко. Я даже не стал вникать в детали тех событий. Сперва правую руку Лексуса – Ромика Левшу угомонили молотком по голове. Но это были разборы между своими. Когда появилось ещё несколько глухарей, органы почти полностью накрыли карловских. Половина из них сразу пошла по этапу. Женины бойцы по итогу что-то не поделили с Ковалем и вынесли его чоповцев на раз, приехав на трёх машинах. Я не стал дальше смотреть на эту канитель и отбыл с вещами. Впрочем, моей скромной доли с общака мне хватило ещё на год.

На прощание Ленка крепко меня обняла и звонко чмокнула в щёку.

- Когда теперь будешь?
- Ты же знаешь, я космополит. Как на душу ляжет.
- Ну, заглядывай. Буду рада.

Среди вечернего туманного сумрака гипермаркет раззявился многообразием похотливых сверкающих витрин. Вытянувшись одноэтажным уродливым чудовищем на перекрёстке двух проспектов, он пожирал человеческие останки, что исчезали поодиночке и стайками в его ненасытной утробе.

Я не брал тележку, незачем. Подхватил ярко-красную пластиковую корзину. Светло-серый крупный кафель на полу слоился в глазах размывающимися очертаниями квадратов, превращаясь в неправильные плавающие ромбы и трапеции. Скользящим шагом я направился в отдел крепкого алкоголя. Цветастые этикетки торговых марок и вычурных названий на прилавках ничего не значили. Водка остаётся водкой, несмотря на цену и географию розлива.

На уровне глаз барствовал проплаченный мейнстрим, на нижних полках ютился оставшийся без лобби колхоз. Я взял флакон не глядя, откуда-то с середины. Без разницы. Через пять минут об его существовании будет знать только моя проспиртованная кровеносная система, которая, получив очередную подачку, ускорится в своей агонии.

Путь в примерочную лежал через вещевые ряды. Спокойно и не торопясь выбрал пару носков, кинул небрежно в корзину поверх бутылки. Стараясь не показать виду, как меня трясёт изнутри, как сердце моё бешеным перфоратором пробивает грудину, стремясь выскочить жалким трепыхающимся комком наружу. Для отвода глаз выбрал цветастый свитер. Пора.

В примерочной кабинке нет камер наблюдения, но я всё же воровато окинул взором углы и потолок, прежде чем, сжав крепко в кулак, скрутить без лишнего шума винтовую пробку. Нервные пузыри воздуха, подрагивая, всплывали наверх, к донышку бутылки. Ополовинив тару, я выдохнул, когда поздняя отдача рванулась скрученными жгутом кишками под самое горло. Вторая половина улетела вслед за два захода. Пустую бутылку пришлось аккуратно ставить на пол, присев на корточки. Если наклониться, не ровен час, плеснёт изнутри обратно.

Выйдя из примерочной кабинки, я поставил ненужную более корзину со свитером и носками неподалёку и пошёл через кассы к выходу. Яростное сорокаградусное тепло казалось бурлило в моих венах, заставляя ускориться, но я сдержался и вышел из гипера почти вальяжно, точно мещанин, неудовлетворённый ассортиментом.

Окончательно накрыло уже на улице, стоило только вдохнуть пару жадных затяжек курева. Привычный автопилот подхватил моё бренное тулово в свои объятья и понёс зигзагами, но бережно, через городскую дрянь и мокрые тротуары, забитые обрыдлыми толпами человеческих останков. Вскоре я уже бездушной глистой колбасился в кишечнике метро, направляясь к площади трёх вокзалов. Денег с начала последнего загула не осталось совсем, и не было ни копья, но во внутреннем кармане пальто покоился купленный загодя билет на «Красную Стрелу», в двухместное купе люкс. Завтра утром я буду в Петербурге, и я обещался быть у Наташки в гостях. Остальное не в счёт.

Яркие огни вестибюля Ленинградского вокзала дробились и расплывались в глазах, когда я неестественно ровным и твёрдым шагом финишировал к перрону ровно за полчаса до отправления. Посадка как раз началась. Руки проводницы в белых перчатках протягивают мне мой паспорт, и я, ввалившись в приятный полумрак купе, отрубаюсь, едва успев задвинуть за собой дверь, не раздевшись.

***

Петербург ожидаемо встретил меня мелкой стылой моросью и пронизывающим порывистым ветром. Выдавив себя на перрон из душного вагона, я хапанул полной грудью свежего воздуха и, отойдя к краю платформы, прикурился.

Постоянно пить я начал ровно десять лет назад. Взяв рьяный старт с ежедневной пары-тройки пива, при желании и умении дойти до кондиционного пьянства проще простого. А умения было хоть отбавляй. Поначалу я даже гордился навыком держать изрядные количества крепкого алкоголя. Неважно есть закуска, или нет. Даже в те моменты, когда накрывал так называемый «перепел», усилием воли я отрезвлял разум, освобождая очередной ресурс для следующих полтишков. Неважно, что и в какой последовательности или пропорциях мешать. Отсутствие отходняков и сушняков постепенно превращало выпивку накануне в затяжное продолжение с утра и до победы. Победы над своим собственным организмом. Впрочем, как правильно было замечено – пьянка это вам не секс, тут люди развиваются. Поэтому количество требуемой дозы для состояния внутреннего комфорта с течением времени увеличивалось, а отрезки вынужденной трезвости скоропостижно уменьшались, сводясь до минимума.

Общеизвестная западня алкоголизма состоит в том, что человек не умеет радоваться жизни, будучи не под градусом. В моём случае этот стереотип не работал. А может и работал, только я этого не замечал. Мне просто хотелось пить, как ради процесса, так и ради результата. Совершенно чётко отдавая себе отчёт в том, что я могу жить без алкоголя, я считал его своим другом, с которым мне по пути. Почему? Возможно потому, что я не видел отрицательных сторон такой дружбы. Периоды вынужденного воздержания, которые я мог за этот десяток лет пересчитать по пальцам, не вводили меня в состояние депрессии с неуёмным желанием выпить.

Истины ради должен сказать, что держаться я мог не более двух месяцев, а потом свербящий голос в мозгу начинал мне доказывать, что выпить интересно и приятно. И я с ним соглашался. Каждое такое соглашение год от года ввергало меня во всё более тяжкие прогрессии уже патологического характера. Самое нелепое, что я категорически не согласен был считать всю эту затянувшуюся во времени канитель зависимостью. «Пью потому, как душа просит» - говорил я себе и с внутренним замиранием прислушивался к новым оттенкам синего астрала, наивно веря в сказанное.

***

На Московском вокзале было ожидаемо многолюдно. Протолкавшись сквозь плотные экскурсионные группы и залежи сваленных в кучи чемоданов, я вывалился на площадь.

- Молодой человек, квартиру посуточно?
- Куда едем? Такси недорого.
- Размещение в гостинице, молодой человек.

Привокзальная суета осталась позади, когда я, приняв вправо, перешёл светофор и пошёл вверх по Гончарной. Через дом, я помнил, был круглосуточный. По пути я набрал Наташку.

- О, привет, ты приехал?
- Ага. Хочешь видеть пьяного альфонса?
- Почему альфонса?
- Потому, что если ты не вышлешь ему денег сей момент, он не будет пьяным. И вообще до тебя не доедет.
- Ты где сейчас?
- На Восстания.
- Тебе на карту?
- Да, как обычно.
- Сколько слать-то?
- Всё, что есть лишнее – всё шли. Верну послезавтра, в следующем году. Может быть.

Едва я дошёл до дверей магазина, как блюмкнула смска о пополнении счёта. Взяв пару банок пива, я засадил их тут же, под аркой, смоля одну за другой сигареты. К Наташке я приехал через час, успев разговеться чекушкой и ещё парой пива вдогон по пути от метро. Привычная лёгкость в движениях свидетельствовала об очередном разгоне, который дайбог отпустит меня только на следующее утро. А там будет видно.

***

- Ты прямо ходячий эффект Фассбендера. Сколько тебя знаю, всегда поражалась этому.
- Изящный комплеман.
- Как добрался?
- На поезде под названием «Красная стрела». Вот только - на каком именно – совершенно непонятно.
- Почему?
- Их два, Наташа. Два поезда. Две стрелы. Одна едет в одну сторону каждую ночь. И в это же время вторая едет обратно.
- Охуенско ценное наблюдение.
- Я тебе больше скажу. У этих двух поездов не может быть одной пары рельс. Значит их две пары. Именно поэтому наша страна состоит из рельсов и пролетающих друг мимо друга поездов.
- И?
- Всё дело в том, что с людьми всё точно так же.
- То есть?
- Понимаешь, Наташ, встав на одни рельсы, мы с тобой обречены. Обречены на то, чтобы размозжить друг другу наши с тобой головы при лобовом столкновении. А оно в любом случае неизбежно. Поэтому проще пролететь мимо, не оглядываясь. Ослепив друг друга вспышкой мимолётной страсти.

Наташа первая потянулась губами навстречу. Я бесконечно долго тянул подол её платья вверх вдоль линии ног. Сделав плавный поворот по чуть подрагивающим коленям, моя рука медленно ползла по внутренней стороне бедра всё дальше и дальше. Наташа, то с отчаяньем сжимала ноги, не давая моей руке скользить дальше, то раздвигала их, одновременно прикусывая мои губы зубами.

- Слушай, а расскажи мне про своих баб, а?
- Зачем тебе?
- Ну, интересно же.
- Это интересно только в том случае, если тебе всё равно.
- В смысле?
- Если тебе не всё равно и ты вдруг захочешь типа включать чувства, после подтянется ревность незаметно, и дружеский трах потеряет всю свою прелесть.
- То есть я тебе нужна только для траха?
- Вот ты уже включаешь чувства. Заводишься. Зачем тебе это? Будь ровна и позитивна.
- Но я же должна тебе дать эмоцию?
- Дай её спокойно. Протяни на ладони. А я подумаю хорошенько и после возьму. Может быть.
- Вот ты сучонок. Спокойная эмоция только у мертвецов бывает. Это им как раз до всего всё равно.
- Откуда ты знаешь?
- Я предположила.
- Лучше говорить наверняка.
- Предлагаешь мне попробовать?
- Насчёт клинической смерти тоже спорный вопрос. Ряд учёных объясняет так называемый свет в конце тоннеля нарушением полноценного реагирования глазных рецепторов. В результате длительного кислородного голодания утрачивается возможность сферического зрения.
- И что?
- И человеческий глаз реагирует на любой яркий свет узконаправленным тоннельным зрением. По той же самой причине, по мнению некоторых учёных, человек, переживающий клинику, как бы видит картины своей прошедшей жизни. У него попросту постепенно отмирают клетки мозга, связанные с яркими воспоминаниями.
- Да туфта всё это.
- Может быть.
- Ты кстати тормознуться не хочешь?
- Зачем? Если душа просит пить, негоже отказывать.
- У тебя уже сперма горчит. И отдаёт нефильтрованным.

***

Из запоя я выходил как генерал Радлов в «Сибирском цирюльнике» Никиты Михалкова. «Всё. В прорубь!» - вот только проруби не было. Останавливался я на раз, допив очередной штоф до звенящей пустоты, до последней горестной капли.

«Всё горит, всё горит» - свёрнутые кровавыми узлами кишки судорожно подпрыгивали под самое горло от надрывного кашля. Курить не хотелось. Нелепо до смешного, но в туалет четвёртый день кряду ходить было попросту нечем. Опустошённый организм жадно хватал спускаемое в трюм пойло, выцеживал нужный градус и благодарно замирал в кондиционной невесомости. Не важно, пиво или водка – вкуса уже не ощущалось. По выжженной гортани влить в себя очередную необходимую дозу только для того, чтоб отпустил трясун и тело обрело привычную бесшабашную лёгкость. Промежутки хмельного удовлетворения день ото дня всё более сокращались, выбрасывая залитое по самую кромку моё сознание в очередной непрекращающийся депресс. Замкнутый круг.

Два года назад я перестал пить пиво ради вкуса. Среди бюджетного ассортимента среднего уровня выбор пал на «Жигули Барное» московской пивоварни. Брал в жести, по странной причине бутылочное должным образом не орошало. Видать, баночное гнали более проспиртованным. К тому же оно – более мягкое и не такое горчащее на вкус – ложилось внутрь легко и плавно. По крайней мере, первую банку я укладывал в один заход, не отрываясь. Вторую следом половинил на два или три, а следующие догонял уже более размеренно, прислушиваясь к расползающейся внутри меня столь желанной волне опьянения. Четыре жестянки для кондиции быстро перешли в шесть, потом в восемь штук за раз. Дальнейшая прогрессия уже мешалась с водкой, всё же желудок не резиновый.

По большому счёту мне не нужна была компания, задушевный разговор или уютная атмосфера. Мне важно было только своевременно поддерживать синее мерцание спиртовки в своей голове очередными опустошёнными ёмкостями. Множа пустоту на дне бутылок и стаканов, я искал себя где-то там же, поблизости, и никак не мог найти.

Оставаясь наедине со своим одиночеством, я всё же отдавал себе отчёт в том, что состояние опьянения для меня становилось всё более приоритетным. Утро, во сколько бы оно ни стартовало, полнилось ожиданием очередного разговения. Вечер, либо же ночь финишировали вертолётным штопором в горизонт, когда зашедшийся в очередной агонии маятник сознания раскачивало из угла в угол единственной мыслью – забыться до следующего пробуждения.

Одиночный анонимный алкоголизм побуждает к извращённому, фантазийному мышлению. Перекатывая в клоаке своего синего разума сгустки никому кроме меня не нужных мыслей, я неизбежно терял настоящее, будучи не в силах в нём состояться. Вместе с тем, я упивался дешёвыми иллюзиями. Моим единственным достоянием постепенно становился скудный факт того, что никто не может отобрать у меня мои мысли. Я не мог их потерять или забыть на полке в серванте. Я не сумею их обуздать или отказаться от них. Стоит мысли раз завладеть сознанием, как она уже чувствует себя в нём как дома, раскладывая аккуратными стопками по полкам души проекции своих бесчисленных реинкарнаций. В какой момент времени тяга перманентного опьянения заменила мне всё остальное - я не знал, да и не хотел знать.

Как утверждает квантовая механика, реальность — это то, что выбрал сам человек. Можно поодиночке пропускать фотоны через интерферометр Маха-Цендера, подчеркивающий волновую природу света, но если в процессе опыта второй из зеркальных расщепителей лучей убрать, то свет в таком случае перестает проявлять свойства волны: первый разделитель просто отправит фотон как обычную частицу.

То есть, убрав второй разделитель можно определить событие прошлого - расщепляется ли фотон как волна или же проходит по одной траектории как частица. Фиксация фотона как частицы происходит тогда, когда световой квант уже прошел через «точку принятия решения» в качестве волны.

Точно также я поступил с самим собой. Каждодневно заливая свои бесстыжие зенки, я отдавал себе отчёт в том, что я нынешний не что иное, как осознанный выбор меня прошлого. Неумолимое время, в свою очередь, делало нынешнее прошлым ежесекундно. А изменить свой выбор я мог, только убрав настоящее.

***

Утонул я незаметно для самого себя. Тягучее болотное дно засосало меня почти полностью, оставив на поверхности лишь жадно открытый рот. Рот разевался в беззвучном крике отчаяния каждое утро, ежедневно. И тут же, стоило только открыться ближайшему магазину, этот вопль в никуда заглушался очередной изрядной дозой алкоты. На дне было удобно. Где-то, в самом дальнем углу, бывало, копошилась моя решимость, задавленная порочным кругом недеяния, раскатанная катком серых осклизлых будней. Решимость сделать один единственный шаг в сторону, который мог бы всё поменять. Эту решимость так удобно было утопить на дне пустеющих день за днём бутылок.

Где та грань, та точка невозврата, преступив которую, уже не встать обратно на проторенную лыжню, как ни старайся? Что остаётся? Требыхаться несуразным комком, погрязнув по самые уши в непролазной снежной целине, хотя твоя лыжня – вот она, только протяни руку. Да уцепиться уже не за что. Настоящее разрушить не сложнее, чем фикцию.

***

Назойливо моросил мелкий липкий дождь, оседая мозглой паутиной на лице. Я вышел с работы после четырёх, завернул в близлежащую капельницу, чтобы привычно пропустить два по сто и затарить пару-тройку пива вдогон.

После курил задумчиво одну за другой, потягивая светлое из банки. Лужи морщились частыми кругами от мелких капель дождя. Ветер порывами задувал из-за угла, топорща полы пальто. Я всматривался в своё отражение в этих слоящихся лужах и не мог увидеть себя. Когда-нибудь мой затянувшийся штопор закончится. Мне не жаль себя. Когда-нибудь мне станет мучительно стыдно за тех случайных попутчиков, которые видели это отвесное пике и были со мной рядом. Зачем они были?

***

- Человечество - мудачьё. Взять, к примеру, наркоту. Придумали себе кайфолом, от которого одни траблы. Почему нет дури, чтобы без ломок? Чтобы не отбрасываться с передозов и объебосов? Потому, что человек не в состоянии контролировать пагубное чувство эйфории. И будет закладывать за воротник, пока не треснет по швам, кишками наружу.
- Ну а что ты хотел? Наличие интеллекта позволяет нам придумывать всё что угодно.
- Вот, кстати, главное наказание от интеллекта - это мыслительный процесс. Любая отдельно взятая мысль задрочит тебя по самое нехочу пуще любой ханки, дай только волю. И ты сам себе никогда не дашь однозначный ответ по поводу своего психического здоровья. Потому как нет эталона, с которым сравнивать.
- Точно. Ты можешь быть кем угодно. Потому, что ты и есть кто угодно.
автор продолжает летописничать, в крупном формате причом

AbriCosinus

2019-09-23 11:35:44

спросил себя:
ну вот, допустим, опустим качественные оценки таланта и попытаюсь ответить:
почему у Хэмингуэя не скучно, у Лазаревича утомляет как 122-й круг велосипедной эстафеты?
Да хрен с ним, что у Хэма не было столько наркоты и анала. Для того времени достаточно блядства и спирта. А не скучно.

Первая мысль: Хэм думает и пишет не только и не столько о себе любимом.

Кто сможет еще зачесть - дайте вторую мысль.

Щас на ресурсе: 31 (0 пользователей, 31 гостей) :
и другие...>>

Современная литература, культура и контркультура, проза, поэзия, критика, видео, аудио.
Все права защищены, при перепечатке и цитировании ссылки на graduss.com обязательны.
Мнение авторов материалов может не совпадать с мнением администрации. А может и совпадать.
Тебе 18-то стукнуло, юное создание? Нет? Иди, иди отсюда, читай "Мурзилку"... Да? Извините. Заходите.