Эпоха стойкой чёрствости сердец
сменилась заключительной эпохой.
Великий всепрощающий Пиздец
стоит у ленты финиша. И похуй.

Слова, переходящие на «SOS»,
тревоги птиц, растущие в сирены,
и сердце — просто пламенный насос
для перекачки горестей Вселенной,
обычной нефти — топлива кишок
для радости и здравия утробы.

Король идёт по миру нагишом,
топча босыми пятками сугробы,
барханы нежно-шёлковых морей,
паркет и ворс ковров, покои спален...
Король нетрезв. Так бей его скорей
(пророки с королями заебали)!

Надежды — на шутов и королев.
Но пламенным насосам не до шуток.
А королевы, скуку одолев,
идут давно проверенным маршрутом,
петлёю бесконечности — в шалман,
где за баррель в анал летят анналы.
На опте неба розничный шаман —
весь твой, лишь перещёлкивай каналы.
Таков удел для избранных — мерцать
да рвать от Бога молний телеграммы.
Покоя нет безжалостным сердцам —
выводят в дыры копоть филигранно.

В тоннеле смог. Но со́слепу не смочь
открыть глаза в предательское утро.
Персидский шах. Тайком покрыла ночь
вуалью сала мартовская пудра.
В туман — полки. Вдоль, флангами — волки́.
Позора нет, а щедрости — подавно.
На льдинах уплывают рыбаки
в покой и тьму бесчестия под ванной...

Пойду, пройдусь, печали разомну!

Скрипя в весну колёсами суставов,
составы провожающих страну
в перроны окаянных ледоставов
мне сердце тронут.
Щедрое оно.
Большая редкость. Доброе бесценно.
Из мрака чётко видится в окно,
как закулисье жрёт и зал, и сцену.

Куда не кинь — лишь тихий краткий всплеск.
На тишину намазан лак в три слоя.
Ни в поле не вписать себя, ни в лес, —
пространство жизни нервное и злое.

Но слева, чу, канает балаган,
в пределах жоп — знакомые всё лица.
Поручик Рже.., тащите мне наган,
в такой рассвет не грех и застрелиться!

Сухой щелчок. Ломается сучок.
Мелькнула белка. Солнце в хвое веток...
Меж рам окна очнулся паучок.
Грех паутины. Отклик без ответа.

Нагрет пейзаж. Мгновенье до огня.
Темнеет лист проталинами ада.
Дождавшись, горше нет — не догонять
причин того, что знать тебе не надо, —
так говорили бубен и гармонь,
так завещали Маркес с Кастанедой, —
все поезда ведут к себе домой,
а все грехи смываются победой.