КАК УКРАСТЬ МАМОНТА
Ч. 2 (правдивая быль из адвокатской практики)
Для понимания чуть-чуть поясню. В каждой профессии, если в ней долго варишься, то понемногу профдеформация накрывает. Это естественно, как мартовские ручейки весной.
Причём если ты не в телевизоре вечером с пивком на диване смотришь криминальные новости, а сам там… в говне и крови.
«…звери стояли у двери, в них стреляли, они умирали…»
А это был мой последний «дембельский аккорд» перед отставкой.
________________________________________
— ТУК-ТУК.
— Кто там?
— АГДАМ…
Выстрел, вспышка…
Стреляли дуплетом из обреза картечью и через дверь, вслепую.
Шансов выжить у прокурора не было.
Красивая смерть…
А убийство прокурора я смог раскрыть за пару дней.
Оказалось, всё просто — стрелял местный участковый. Отомстил за братку, которого прокурор упаковал на зону строгого режима.
После отставки наивно полагал, что буду жить в Стране Вечных Каникул, без забот и хлопот. Заведу мирный бизнес…
Ага… бизнесмен из меня получился, как из испанского лётчика. Выходное пособие растворилось, как туман над мысом Терпения. На тот момент лучше всего я умел только ловить серийных маньяков, а кому это на гражданке нужно?
Мои бывшие «крестнички» — братки — пытались к себе заманить в службу безопасности. Но я ж чуть в курсах, какая там служба. Да и вообще — как перейти на службу к врагам.
В итоге встретил бывшего коллегу и влился в Московскую гильдию адвокатов.
Это отдельная песня и история.
Там собралась банда из бывших ментов, судей и прокуроров… те ещё друганы-отморозки. Кормились у меня, когда я работал в Конторе, как голубки.
Жизнь, конечно, оказалась реальней. Пришлось поначалу нарабатывать свою клиентуру… забавную.
________________________________________
В Академгородке профессор-археолог раскопал мамонта и… отправил его по-тихому своим японским коллегам в ящиках из-под бананов.
Контробас в чистом виде.
Следствие, суд и я… защитник.
________________________________________
Встать, суд идёт!
Секретарша — тётка с лицом человека, который видел в этом зале такое, что ей теперь хоть мамонта, хоть самого дьявола подавай — ничем не удивишь, — прокаркала положенное.
Я встал, поправил адвокатскую мантию и посмотрел на судейское кресло.
Оттуда на меня смотрел Саня Махов… мой бывший «сокамерник». Пять лет с ним в одном кабинете жили. Погоняло у Санька — «Малахольный», что само по себе говорит о его жизненных приоритетах.
Он после отставки из органов доблестной прокуратуры стал федеральным судьёй… честный и неподкупный, как слеза девственницы.
Бабок он не брал, судил строго и жёстко — по Закону, который что дышло.
Я, конечно, перед процессом над бедолагой профессором-археологом зашёл к Малахову и всё такое…
Мол, а на зоне его… сам понимаешь…
Короче, Санек пообещал, что судить будет по закону и справедливости.
На том и расстались…
Но, как говорится, мы предполагаем, а жизнь располагает… вносит свои коррективы.
Я полянку предварительно разминировал: секретарше конфетками, гособвинителя тоже задобрил… в пределах разумного. Но всего ж не предусмотришь — типа цунами и извержения вулкана.
Прихожу в суд вместе с профессором (а он уже с баулом, на зону приготовился).
А в суде тишина.
Чую — что-то не то. Как гроза перед бурей.
Спрашиваю у приставов:
— Где народ?
А они:
— Да сегодня у председателя днюха, все судьи с утра её поздравляют.
Ясно, конечно, днюха — дело святое, но… Малохольному бухать — это катастрофа.
С опозданием на пару часов процесс начался.
А тут ж своего рода ритуал судебно-процессуальный — как цирк-шапито.
Малахольный в судейской мантии-рясе так бодренько забежал.
А я его ж знаю как родненького — как никак «молочные братья» — такой веселенький, задорный.
Ну думаю: пипец, точно моего профессора окучит.
Прокурор согласно ритуалу проблеял обвинительное заключение (на кримсленге — «обьебон»).
Суть его была проста: профессор археологии, мужик седой, с бородой, в которой запутались все тайны сибирской вечной мерзлоты, раскопал мамонта. Не целиком, но бивни, череп, позвонки — всё, что приличный мамонт должен после себя оставить. А потом, будучи человеком науки до мозга костей и юридически безграмотным до такой степени, что, наверное, и жену свою по таксономии классифицировал, отправил это добро коллегам в Японию. В ящиках из-под бананов. С пометкой «научные материалы».
Таможенники в Шереметьево, говорят, офигели, когда сканер показал, что внутри ящиков кто-то лежит. Вскрыли — а там доисторический слон в разобранном виде.
Прокурор старательно, скрипучим голосом перечислял статьи, сроки, особо крупные размеры и культурную ценность. Профессор сидел на скамье подсудимых, теребил бороду и смотрел на прокурора с выражением человека, который только что понял, что раскопал не мамонта, а собственый строгий срок…. без права переписки.
________________________________________
Судья Махов. В убойном отделе прокуратуры мы его кликали Малахольным. Не потому что дурак — боже упаси, Саня мужик башковитый, — а потому что взгляд у него был такой: всегда чуть в сторону, чуть мимо, будто он видит то, чего другие не замечают.
Сейчас он сидел в судейской мантии, и мантия эта сидела на нём как-то празднично, с лёгким наклоном влево. Под ней угадывалось нечто округлое, что явно не было служебным удостоверением. Глаза у Сани блестели, как начищенные ботинки курсанта, а на лице застыло выражение благостной задумчивости человека, который только что покинул банкет по случаю юбилея председателя суда и сделал это не с пустыми руками.
Я слушал «обьебон» вполуха. Потому что самое главное уже случилось до того, как секретарша провозгласила «Встать, суд идёт!».
— И что хочешь? — спросил он, когда я закончил.
— Досудебное соглашение мы уже заключили. Вину профессор признал, в содеянном раскаялся. Каялся, кстати, искренне, со слезой, даже просил бивни в музей передать, а себе оставить только маленький позвонок на память, но я ему отсоветовал.
Срок ниже низшего — и разошлись. А то ведь посадят его в камеру, он там все стены мамонтами разрисует, с ума сойдёт.
Саня помолчал, потёр переносицу.
________________________________________
Теперь мы стояли в зале. Прокурор закончил зачитывать «обьебон» и сел, довольно отряхивая манжеты. Профессор, по моей наводке, произнёс короткую речь о том, как он виноват, как раскаивается, как теперь всю жизнь будет посвящать просвещению молодёжи и никогда-никогда больше не будет отправлять мамонтов в Японию в ящиках из-под бананов. Сказано было трогательно, с такой искренней слезой, что даже секретарша, видавшая виды, шмыгнула носом.
Настал мой черед. Я встал, расправил плечи, посмотрел на Саню.
— Ваша Честь, — начал я, — мой подзащитный — человек, совершивший открытие мирового масштаба. Бивни мамонта, найденные им в вечной мерзлоте, — это не контрабанда, это палеонтологическое сокровище, которое, увы, было отправлено за границу с нарушением закона. Но умысла не было, Ваша Честь. Одна лишь научная страсть и юридическая неграмотность. Обвинение просит реальный срок. Но мой подзащитный полностью признал вину, раскаялся, активно способствовал расследованию, а также возместил все расходы. Поэтому я прошу назначить наказание ниже низшего предела, предусмотренного санкцией статьи.
Саня слушал, кивал, иногда подносил руку ко лбу и замирал, будто прислушивался к внутреннему голосу — или к тому, что плескалось у него под мантией. Прокурор пытался возражать, говорил что-то про особую дерзость, про культурный ущерб, про то, что мамонт — это национальное достояние. Но каждый раз натыкался на сонный, но внимательный взгляд Махова и сникал.
В какой-то момент Саня, перелистывая материалы дела, наткнулся на фотографию бивней крупным планом. Он долго на неё смотрел, потом перевёл взгляд на профессора, потом на меня, потом на прокурора.
— Скажите, — обратился он к прокурору, — а бивни эти… они же в казну пойдут? Если конфисковать?
— Так точно, Ваша Честь, — прокурор встрепенулся, — вещественные доказательства подлежат…
— И куда их? В музей? — Саня задумался. — Или… в камеру хранения вещдоков? Представляю: приходит следователь, говорит: «Мне для дела номер такой-то бивень мамонта, правый, верхний». А ему из окошечка: «Вы знаете, у нас сейчас только левые, нижние, и те до обеда выдали. Приходите завтра».
Секретарша не выдержала — заржала. Профессор, кажется, начал подозревать, что попал не в суд, а в кабину аттракциона. Прокурор покраснел так, что его можно было использовать вместо светофора.
Я решил ковать железо, пока горячо.
— Ваша Честь, — сказал я проникновенно, — учитывая все обстоятельства, наличие досудебного соглашения, полное признание вины и чистосердечное раскаяние, а также преклонный возраст моего подзащитного и его выдающиеся заслуги перед наукой, прошу назначить наказание в виде штрафа или условного срока. Ниже низшего.
Саня посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то — то ли искра коньячная, то ли воспоминание о девяностых, когда мы стояли спиной к спине и смотрели, как…
— Суд удаляется в совещательную комнату для вынесения приговора, — объявил он и, чуть пошатываясь, но с достоинством, какое может быть только у человека, который в своей жизни видел всякое, вышел из зала.
Через пятнадцать минут он вернулся. Глаза блестели чуть ярче, мантия сидела чуть кривее. Он огласил приговор: наказание ниже низшего предела — условно, с испытательным сроком и штрафом в доход государства. Бивни — в музей. Профессора — на свободу, но под надзором участкового.
Прокурор открыл рот, собираясь, видимо, возражать, но Саня посмотрел на него так, что хорек закрылся обратно в норку.
Когда мы выходили из здания суда, профессор пожал мне руку, долго тряс, благодарил.
— Спасибо вам, коллега! Я, знаете, теперь думаю: а может, и правда мамонтятину попробовать? Если жир такой ценный…
Я посмотрел на его горящие научным энтузиазмом глаза и понял: этот ещё наворотит дел.
А Саня уже стоял на крыльце, скинув мантию на плечи, с видом человека, который сегодня сделал доброе дело и собирается продолжить праздновать юбилей председателя.
Он хмыкнул, поправил что-то под пиджаком и двинулся в сторону стоянки лёгкой, чуть танцующей походкой человека, который в девяностых выжил, а теперь вершит правосудие — по-своему, конечно, но, чёрт возьми, справедливо.
Вот она, обратная сторона медали. Судьи и прокуроры — тоже люди. У кого-то юбилей председателя, у кого-то бивни мамонта, у кого-то — адвокат…
А главное — правосудие свершилось. Быстро. По закону. И даже с юмором.
……
Потом в адвокатских делах случилось много забавного, даже угораздило защищать одного мажора. Который сбил и двух негров на глушняк в Штатах и дело прекратили за примирением сторон.. .но это отдельная история...