"Человеческая жизнь - это конечная череда завтраков, обедов, ужинов и утрат...".

Задумчивый Гоша





Сон никак не отпускал. Кулёмин ещё поворочался минуток этак пять, потом решительно откинул одеяло, сел, пошевелил пальцами ног, нащупал ими шлёпанцы и побрёл на кухню. Подошёл к окну. Утро было по-толстовски хмурым, дождливым и никак не радовало. Ну вот ничем. А тут ещё этот сон... Кулёмин помотал головой, привычным движением, не глядя, достал с полки большую литровую кружку, синюю с жёлтой розой, тяжёлое эмалированное чудовище, похожую на маленький ночной горшок.
Эту кружку он купил в ближайшем хозмаге в пику последней бывшей, купил не выбирая, просто на бегу. Принёс домой, грохнул на стол, а потом сгрёб в картонный ящик все флюты, креманки, роксы, гленкерны, снифтеры и прочую стеклянную чепуху, расставленные по квартире, сунул коробку в руки ошалевшей и безмолвствующей барышни - и выставил оба предмета на лестницу, категорически запретив возвращаться . Просто дамский снобизм конкретно заебал. А в синее эмалированное чудовище освобождённый и отныне суверенный Кулёмин набодяжил чая из шести пакетиков, выдавил поллимона и торжественно пообещал пространству за открытой форточкой, что только вот этот пролетарский сосуд будет присутствовать в его жизни, отныне и до конца его дней. И больше никаких баб на территории.
И вот сейчас Кулёмин рассматривал мокрые спины автомобилей под окном, хлебал гринфилд с ароматом прелого сена и пытался забыть приснившееся. Но сон никак не отпускал. А приснилось Кулёмину следующее.
... Его Последний Звонок в школе. Полвека прошло, многие столько и не живут, а тут как всё вчера, ярко, выпукло, звонко, вкусно... Хотя в реальности Кулёмина на последний звонок просто тогда не пустили - ненавидящая его историчка, она же завуч, с погонялом Вобла, придралась к длинным волосам и отправила в парикмахерскую. Оскорблённый Кулёмин в парикмахерскую не пошёл, а пошёл за школу, где его приветливо встретили местные хулиганы Шутов и Цапа, по жизни районные хулиганы, а по интересам ритм-гитара и барабаны кулёминской рок-группы. Они тут же в утешение наплескали Кулёмину 200 граммов молдавского белого портвейна, потом после выкуренной примки ещё 200 граммов, а потом они играли в буру на пендали. А вот во сне....
Во сне Кулёмин в превосходно сидящем сером с отливом костюме и с бордовым галстуком при голубой сорочке, в новых белых кедах "Два мяча" вошёл в актовый зал. Слегка опоздал, директор уже заканчивал речь про широкую дорогу жизни, трудовых свершения, про служение партии, стране, обществу и народу в целом, про оправдание доверия и комсомольском задоре. Все громко аплодировали, потом стройные ряды учеников начали диффундировать, но тут Кулёмин неожиданно для себя подошел к колонке, на которую директор положил микрофон, взял этот микрофон и машинально произнёс в него привычное отстроечное при саунд-чеке:
- Рас-рас-рас, ....сосисочная, шессот шестьдесят шесть, рас-рас...
Звук был хорош и Кулёмин продолжил :
-- Алё, робя, я тут вот чего ещё хотел сказать...
Актовый зал притих. Ученики смотрели ошеломлённо , учителя, сбившиеся в кучку вокруг всё ещё витийствующего вполголоса директора, обернулись и тоже замерли...
-- Я вот про что хотел... Конечно, Зиновий Львович всё тут правильно сказал, надо и учиться, и трудиться, и созидаться.. то есть созидать, и создавать крепкие семьи, чтоб морально всё... И тогда мы все будем счастливы, как мухи в варенье. И передадим свой опыт правильной жизни внукам, а те дальше это варенье передадут... Ну, вроде и правильно как бы... Только, мне кажется, это всё мусор.
Актовый зал загудел. Ученическая часть зала - вопрошающе, учительская - возмущённо.
-- Ага, мусор. Потому что ничего ровного и накатанного не будет, робя. Ну, кто-то и пойдёт учиться, а ведь кто-то и нет. А кто-то и умрёт молодым. А кому повезёт, не заболеет ничем - так и всякие случаи могут... Мишаня, ты б вот от Красной Пахры подальше держался, а уж керным точно в ней не купайся, услышал? А про семьи... Валерик , Ирка - это в школе было прикольно, на переменках, а дальше не надо, через год разведётесь же... Гордей, а вот ты про военное училище вообще забудь, совсем не твоё... Вовка, эй! После сорока начинай проверяться у врачей, от греха. Инка, тебя тоже касается...
Ну, я вообще-то про другое хотел. Я вот что тут подумал... Каждый проживёт свою жизнь, по- разному, кто-то длинную, кто-то короткую. И много всего в этих жизнях будет, и радости и дерьма. И все по-разному с этим справятся. И вот те, кто до старости доживут, в один непрекрасный день спохватятся, оглянутся и подумают - а был ли я счастлив? Ну вот хоть минутку? И вот для тех, кто вдруг обнаружит, что счастлив-то он так и не был - я хочу сказать. Были вы счастливы, были, хотя сам об этом и знали тогда! Были эти минуты - вот они, сейчас они проходят, эти минуты, когда мы все ещё молодые, здоровые и глупые, а это и есть счастье! И вот так присядете вы, кто выживет, и вспомните этот Последний Звонок, а совсем хорошо будет, если в этот момент вам позвонит ещё кто-то из доживших, кто вот тут сейчас с вами, кто тоже всё помнит, и вы поговорить об этом сможете... Ну вот, в общем и всё. Спасибо за внимание.
Кулёмин положил микрофон на колонку и быстро вышел из зала.
Уже на первом этаже его догнала Нинка :
-- Чиф, ты чего наплёл? Охалпел? Там Вобла инфаркт ловит!
Главной фем фатале района, школы и окрестностей Кулёмин ответил вежливо, тем более - Нинка была его страстью с первого класса, и страстью вовсе не тайной .
-- Нинка, шла бы...в зал.
Та посмотрела на Кулёмина протяжно и томно, потом вдруг закинула руки ему на шею, повисла, поджав ноги и прошептала, обжигая оцепеневшего Кулёмина горячим дыханием :
-- Чиф, а ты, оказывается, забавный...
И тут Кулёмин проснулся. На самом интересном месте. Да ради продолжения такого сна он готов был проспать остаток жизни! А то ведь в реальном прошлом были задворки школы, портвейн и бура на пендели. Кулёмин сполоснул кружку, не глядя сунул её на полку и сел на табуретку у окна. Шёл дождь.И тут задрожал смартфон к кармане махрового халата, запиликал про Йеллоу Риву.
-- Алё.
-- Чиф, здорово.
-- Чего в такую рань-то?
-- Чиф, понимаешь...
Кулёмин похолодел. Помолчав, он севшим голосом спросил :
-- Кто?
-- Генка.

Хоронить Генку поехали на Серёгиной машине, потому как Серёга с язвой и не пил вовсе. Народу было исчезающе мало, какие-то родственники, которых Кулёмин не знал, два бородатых иностранца, которые вообще держались особняком и пили, как не в себя. Поэтому поминки они скомкали, Кулёмин накатил фужер водки, заел котлетой, Серёга поклевал салатик, и они откланялись. Их проводили с облегчением.
Долго ехали молча. Наконец Серёга сказал со вздохом: -- Вот так , Чиф, двое нас осталось, прикинь? Со всего выпуска -- двое... -- Ну, может кто ещё..., -- Кулёмин достал из кармана куртки бутылку водки, бесстыдно украденную с поминального стола, и густо отхлебнул. -- В 90-тые как-то порастерялись, поразбрызгало тогда нас здорово, кто уехал, кто помер, а кто и вспоминать не хотел, таких тоже много было. Помню, тётки многие не хотели на встречи наши приходить, стеснялись, мол, старые мы стали и толстые... дуры.
-- А вот теперь и Генка...
-- Серый, я вот только одного не пойму, -- Кулёмин сделал три мощных глотка и закашлялся. -- Ну вот ладно те, кто не особо и в школе с нами корешили, понятно с ними. А те, кто в компании был? Они-то что? Пропали после школы, как в воду канули. Гордей, Мишаня, Жданыч, да хоть Нинка -- ведь после выпускного вообще ни слуху, ни духу, хоть бы раз обозначились!
Машина резко вильнула, чуть не протаранив автобус, потом Серёга резко перестроился в правый ряд и тут же припарковался. Повернулся к Кулёмину и уставился выпученными глазами :
-- Чиф, а ты не афигел? Вроде и выпил для тебя всего ничего?
Кулёмин растерялся:
-- А что? Это... я просто вот часто думал -- ну понятно, быт заел, дела закрутили, но позвонить там, на сходняк наш приехать, посидеть. Понятно, что мы уже все разные, но просто вот...
-- Да ты вот имена назвал, как на заказ. Можно подумать, что не в теме, а уж про Нину вообще... Да ты что, прикалываешься?
-- Да что не так-то?
-- В смысле не так? Вы ж девять лет женаты были -- а ты спрашиваешь где она?
Кулёмин захохотал, заходясь, вытирал слёзы с глаз, всхлипывал и опять хохотал, но постепенно, видя спокойное, отстранённое лицо Сергея -- внутри появился холодок и потёк, потёк по телу примораживая.
-- Оторжался?
-- Серый, не шути так больше, чуть не помер...
-- Да какие тут шутки, может , ещё кого вспомнишь из той твоей речи на Последним звонке? Кого ты там ещё поминал? И тоже удивишься?
-- ... Серый, какой речи? Не было меня на Звонке, не бы-ло!
Вот тут Кулёмина и накрыло. Сон. Кулёмин озяб.
В голове было пусто и звонко. Он долго молчал, уставившись в боковое стекло, мутное от дождя. Думать было страшно. Сергей сидел, смотрел на Кулёмина и молчал.
-- Серёга, ну правда, я ж как дембельнулся -- пытался искать ребят, ну, не сразу, случилось там у меня кое-что... неважно сейчас... Но потом искал, только впустую, потом административный ресурс задействовал, по работе уже -- тоже ничего, а потом решил, что раз мы им неинтересны -- то и пускай...
-- Чиф, какой дембель, ты что несешь? Мы с тобой МАДИ заканчивали вместе, мосты и тоннели, какая армия?
-- А...а...а....
Он вдруг поверил Серёге. А значит - он сходит с ума. Вот оно и пришло. Не деменция, не Алик, не Паркинсон. Просто куку.
-- Расскажи мне всё... может, чего забыл... или путаю.. не удивляйся... рассскажи..., -- жалобно попросил Кулёмин и отхлебнул из бутылки.
И Сергей рассказал . Ну, всё, что случилось за эти полвека с ними. И про то, что после той скандальной речи Кулёмина допустили к экзаменам с большим скрипом, и про то, как Кулёмин с Ниной поженились на первом курсе, и как она в Иняз поступила, и как после многих лет вполне счастливого брака Кулёмин зачудил, завёл зазнобу, и настолько обнаглел, что приволок барышню домой, где и был застукан Ниной, вернувшейся из командировки на день раньше.
Нина из Таллина везла Кулёмину великолепную фаянсовую пивную кружку с крышкой, с барельефом Старого Тоомаса на боку, вот эту кружку она с порога и метнула в полюбовников, но не попала, кружка ударилась об стену и лишилась ручки и крышки. Кулёмин был изгнан и уже не прощён. Пил. Долго. Каялся -- но всё напрасно. Потом всё вообще покатилось в никуда.
Всё это Кулёмин, вроде бы, сам и рассказывал тогда Серёге, по горячим следам. А Нина через пару лет внезапно вышла за Генку. Двоих пацанов родили. Они уже сами чуть ли не деды.
-- Да ты ж их видел, с бородами. Они в Сиэтле чем-то барыжат, прилетели за час до крематория... Ну, ты их пацанами же совсем видел, должен помнить.
-- Эти? Генкины? И Нины? Да не было там никаких детей!
И ещё страшное Сергей рассказал. Про то, что Валерка с Иркой поженились сразу после выпускных, но через год со скандалом развелись. Но это ладно, а вот что Мишка в 90-тых утонул по пьянке в Красной Пахре, раков ловил - вот это... Гордей поступил в военное училище и погиб на учениях.
Вовка и Инка умерли от онкологии, в разное время, но что это, по сути, меняет. И ещё там кого-то Кулёмин поминал - ну так вот все в цвет. Поэтому и те, кто живы были к тому времени -- и те сторонится начали, от греха.
-- А кто посмелее -- те звонили ещё, вспоминали, наверное, что ты там про счастье говорил. Видно, хреново жилось, хотелось тёплое вспомянуть... Да и тех уже не стало. Генка вот последний. Но ты ж его так и не простил за Нину, хотя он-то тут при чём...
-- А... а Нина?
-- Нина умерла 15 лет назад. Инсульт. И ты, скотина, на похороны не пришёл. Гад ты, Кулёмин...
-- Ага, получается, что гад...
Серёга довёз Кулёмина до подъезда, посидели минуту, потом Кулёмин хлопнул Серёгу по плечу, кряхтя вылез из машины -- и та рванула с места, моментально растворившись в сумерках. Кулёмин поднялся в квартиру, сковырнул с ног ботинки, бросил куртку на пол, и как был в куртке -- рухнул на диван, стараясь не думать. Допил бутылку , что там на донышке оставалось. И уснул. Без снов.
Утро было ещё дождливей предыдущего. Кулёмин пошлёпал губами, оценил степень похмелья, шесть из десяти, вздохнул, прошаркал на кухню и подошёл к окну.
Упёрся лбом в холодное стекло.
" Воистину - утро вечера мудренее, а то ведь... поверил же почти, надо же. А Серёга пранкер, развел как в школе, бывало, а я повёлся... бухать, походу, мне вовсе нельзя...".
Дождь стучал по подоконнику, забрызгивая стекло. Вздохнув, Кулёмин не глядя протянул руку к полке и снял с неё кружку... неожиданно тяжёлую.
В белёсом утреннем свете Кулёмин с ужасом разглядывал большую пивную кружку из толстого фаянса, со Старым Томасом на боку и с криво приклееной ручкой, с каплями эпоксидки по шву...
Кружку, которая будет теперь в его жизни отныне и до конца его дней.