Последние годы Кулёмин много бродил по городу. Длинные, долгие, замысловатые маршруты. Тренировка сердечной мышцы, дефицит социализации, скука от бесконечных сериалов и книжек про попаданцев, интерес к архитектуре, ностальгия по местам, где когда-то... Но ой как прав был Шпаликов : "... никогда не возвращася в прежние места.". После того, как его, замершего у памятного чем-то сквера, чуть не снёс бешеный гонец Яндекса на грязном велосипеде - Кулёмин намеренно стал обходить такие пойнты стороной, чтобы не рассеиваться.
Но вот однажды оплошал.... А может и нет, может подсознательно потянуло, потому как денёк был неожиданно тёплый, солнечный, совсем как тогда, когда он...

... худой, дочерна загорелый, слегка похмельный, потерявший фуражку и избегая патрулей - выпал из вагона на Курском вокзале. Дембель.
Не заходя в вокзал - спрыгнул с перрона. Знакомыми с детства путями через тупики и отстойники пробрался к улице Казакова, ещё пять минут - и он дома.
День прошёл в рассказах и поедании гражданских блюд. А вечером Кулёмин затащил в свою комнату телефон на длинном шнуре, сел на диван, закурил и набрал номер, который уже полтора года как знал наизусть куда твёрже, чем обязанности дежурного по роте.
-- Алё, а Юлю можно? Кто? А ты догадайся... Даааааа! Я! Привет... сегодня...
утром.... ну пока туда-сюда.... но вот звоню же! А вдруг тебя бы дома не было... Ну не сердись... Давай конечно! Утром! Подъеду! Да что подъеду., мне тут два шага, три броска томагавка... Ага! Ну тогда и рассскажу.... Пока!
Кулёмин был почти счастлив, ну - почти. Потому что Юлю он ещё не видел. Вообще. Никогда. Даже фотографию не видел. Вот такая история в письмах. Практически Барбюс, только наоборот.
А началось всё после полугода службы. Как известно, эпистолярный жанр популярен в войсках как нигде . Солдат писать любит, хотя часто и не умеет. А уж написать красиво - очень редко. Кулёмин умел. И писал. И не только своим собственным адресатам, но и половине роты, особенно дедам, которым необходимо было срочно готовить плацдармы для дембеля.
Плодовитому Кулёмину отвечали не особо охотно и не все, потому как с друзьями интересы постепенно расходились, девочки стремительно взрослели на студенческих пастбищах, только домашние не обижали. Поэтому любое письмо было жданно и радостно.
А тут пришло письмо. Без обратного адреса, аккуратный круглый почерк, тоненькое, на одном листочке в клеточку. Но содержание...
Писала девочка Юля. Писала о том, что Кулёмин давно ей нравится, что они не знакомы... почти... но она очень переживала, когда его "забрали в армию", и вот теперь она набралась храбрости и у "одной знакомой девочки" достала его адрес и - если он не против - хотела бы с ним переписываться.
Кулёмин разволновался. У него не было знакомых Юль...почти... и что это вообще за "почти"? Это намёк или что?
Кулёмин с детства был склонен к интригам и заговорам. Пресловутый Ришелье перед изощрёнными ходами Кулёмина молча снял бы свою красную кепочку. Ну, это Кулёмин так думал. И Кулёмин решил поддержать переписку.
Так и покатилось, день за днём, письмо за письмом. Юли попросила у Кулёмина фотографию. Кулёмин объяснил, что часть его на постоянном боевом дежурстве, поэтому фотографирование запрещено под угрозой расстрела. И в свою очередь потребовал фотографию. Юля ответила, что в таком случае нужно соблюдать паритет, пусть Кулёмин потерпит до личной встречи. Ну, на гражданке время летит, а в армии время ползёт. Это Кулёмин и попытался объяснить, но понят не был. Но переписка вспыхнула нешуточная.
Юля писала два письма в неделю, аккуратно и без пропусков. Кулёмин предупредил, что у него могут быть командировки и тогда он не сможет отвечать. Так и происходило, но вернувшись с полигонов - Кулёмин получал сразу десяток конвертиков и добросовестно отвечал десятью же посланиями.
О чем только не писалось! Оказалось, что у них совпадают вкусы практически во всём, от книг и музыки - до бутербродов с докторской колбасой под молоко по 16 копеек. Договорились, что раз уж Кулёмин не может писать про службу - то и Юля про свои занятия пока тоже ничего писать не будет. Зато всё остальное обсуждалось с жаром и подробно. И даже про чувства, сначала намёками, а потом всё откровеннее.

Чем ближе был дембель - тем с большим нетерпением Кулёмин ждал встречи с Юлей.
Как известно, через какое-то время солдат напрочь перестаёт понимать, как это - можно идти куда угодно, ложиться спать когда угодно, есть что угодно, менять одежду на что угодно и вообще распоряжаться собой. Гражданка начинает казаться каким-то волшебным сном, не верится, что всё это можно вернуть и снова зажить отвязно. А когда это ещё усугубляется постоянными сменами боевого дежурства - служба превращается в работу, монотонную и изматывающую.
И во всей этой серости для Кулёмина имелся маячок - Юлька. Странная, загадочная, но своя в доску. Кто хипповал - тот поймёт.
Иногда ночью Кулёмин брал у дежурного по роте ключ от Ленинской комнаты, в которой на столах лежали охапки подшивок газет, а в углу стояла радиола со стопочкой пластинок. Из всей этой стопочки только одна пластинка-миньон была годной. На одной стороне была Пьеха с соседом трубачом, зато на другой - "Для меня нет тебя прекрасней".
Кулёмин открывал окно, закуривал и гонял трек по 20 раз, светло печалясь и представляя как...
Влюбился по переписке? Строго говоря - нет. Хотя... Сам Кулёмин в анализ не вдавался, ему было достаточно того, что его ждали. Ну, дома его, конечно, тоже ждали. Но это же другое. Правда же?
И вот полтора года ожесточённой переписки подошли к концу.
Кулёмин дома и завтра всё произойдёт.

Юля жила на Краснопрудной, возле метро. Кулёмину от Земляного, через Хомутовский тупик, Басманную, мимо Казанского вокзала - 15 минут хода. Но он вышел очень загодя, снова привыкая к городу.
Ещё вчера в сапогах и выгоревшей пилотке, а сегодня в ковбойке, необмятых джинсах " Super Rifle", кедах и с четвертаком мелкими купюрами на кармане. Но от Москвы он отвык.Себе он казался неловким и провинциальным, с этим ощущением надо бороться.

На адрес он вышел минута в минуту. Перешёл Краснопрудную, свернул на Верхнюю Красносельскую, прошел арку длинной тёмной подворотни и вышел в узкий двор с чахлым газоном и десятком тощих тополей.
Первый подъезд слева, дверь из олифленных реек, как стало модно в Москве пару сезонов назад. Он посмотрел на часы и замер... Вот сейчас....
... распахнулась дверь подъезда и появилась она. Сердце Кулёмина бухнуло и замерло. А потом затарахтело, как "ИЖ-Юпитер". Юлька рассмеялась :
-- Привет, Чиф! Давно ждёшь?
Мдаааа... Всё же есть вещи, которые не меняются... Непокорные рыжие вихры, огромные смеющиеся зелёные глазищи, россыпь веснушек, белая размахаестая блуза со жгутом разноцветных бус, клешёные джинсы, плетёные сандалики...
Кулёмин её узнал, без всяких "почти". Он не видел её почти пять лет. Она стала ещё ярче, как он помнил её, как-то завершённее.
Ещё три вздоха он таращился на рыжую, потом взял себя в руки и хрипло выдавил:
-- Привет, Шелестова... Пустяки, всего-то пару минут...

Юлька Шелестова училась двумя классами старше и была несомненной примой не только школы, но и Разгуляя с окрестностями. Канонической красоткой она не была, но бешеная харизма висела над ней чуть ли не с детского сада, весёлая девчонка, со всеми ровная, без снобизма и спеси, присущих обычно школьным королевам, бессменный капитан школьной команды по художественной гимнастике, первая девчонка в истории, которая взорвала химический кабинет, но осталась любимицей химички - она к тому же уверенно шла на золотую медаль. Поклонников у Юльки было море, хвостиками ходили, но никто не мог ничем похвастаться, поговаривали, что дело в каком-то студенте чуть ли не из МГУ и чуть ли не с Явой "Бизон". Но вот Кулёмин, хоть и был далеко не последним парнем на деревне, себя рядом с Юлькой не видел абсолютно.
"Люби не то, что хочется любить, а то, что можешь, то, чем обладаешь..." - утешил себя Кулёмин раз и навсегда.
И вот теперь такая фигня...
-- Чиф, ты чего? - Юлька спрыгнула со ступеньки и подошла к Кулёмину. - Ну извини, разыграла немножко, сначала думала, что вот признаюсь, а потом думаю - а вот сюрприз устрою. Вижу, устроила. Извини, а? Ну, не будь букой, ты мне что в письмах обещал? Зацеловать! Давай!
Юлька зажмурилась и вытянула губы трубочкой.
Эх, была-не была! Кулёмин чмокнул Юльку в губы и тут же отступил на шаг, подсознательно ожидая афронта. Да ладно, что за детский сад! Кулёмин обозлился сам на себя.
-- Здорово ты меня... я правда подумал малолетка какая-то, но пишет - зачитаешься, наших всех знает, книги там, музыка... оказывается - развлекушки.. ладно, пока.
-- Стой! - Юлька ухватила Кулёмина за рукав и потащила к скамейке у заборчика газона, - Ну-ка сядь и послушай.
Кулёмин послушно плюхнулся на пыльную скамейку .
Юлька постояла рядом, потом тоже присела, взяла Кулёмина под руку и прижалась.
-- Говорю же - прости. Но если честно - ты мне всегда нравился. Ты как-то постарше прочих казался, ребята тебя все уважали, Чиф то, Чиф сё, потом группа ваша, опять "видали, как Чиф на басу пальцАми шарит"! Я и на выступления ваши ходила, мы с девчонками даже в МИХМ через окно туалета лазили, когда вы там на танцах играли, и в МИИЗе, и в МИСИ... И на школьные вечера всегда ходила, уже студенткой... Ты что, меня не видел?
-- Нет... да со сцены зал не видно, свет слепит...
-- Ну вот... думала сама подойти, раз Чиф слепой совсем, чего уж, да как-то не складывалось. А потом ты в армию ушёл. А потом у Ленки Федосеевой твоё письмо увидела, ты ей писал же?
-- Ну...
-- Ну вот, она тоже в "Керосинку" поступила, там и пересеклись, одношкольницы, так как-то и подружились. Я твой адрес срисовала. Ну, не злись. Писать начала и затянуло.
-- Ладно, я понял.., - Кулёмин поднялся, - пойду я...
-- Кудаааа!
Юлька вскочила и повисла у Кулёмина на шее :
-- Полтора года девушке голову морочил и в кусты! Неееет, теперь ты мой!
-- Сама мой! - машинально ответил Кулёмин и неожиданно для себя обнял Юльку, а она в его руках вдруг обмякла и прошептала :
-- Отпусти... только ненадолго...
Потом засмеялась, схватила Кулёмина за руку и потащила к арке подворотни.
Там, в полумраке, они поцеловались. По-настоящему, аж дух перехватило.
-- Пошли, а то я опоздаю, у меня госы скоро... На метро впритык успеваем.
-- Какое метро, только мотор! - включил кавалергарда Кулёмин и они выбежали на солнечную улицу.

И началось лето, какого у Кулёмина никогда не было до и не будет после.
Армия позади, вся жизнь впереди, свобода! И Юлька.
Юлька оказалась человеком лёгким, неконфликтным, хотя Кулёмина это не обманывало. Железный характер Шелестовой в школе был известен, и вряд ли изменился.
Кулёмин и до этого был по жизни не растрёпан, но с Юлькой всё обретало смысл, она и сама теперь становилась для Кулёмина этим смыслом.
У Юльки на носу были госэкзамены, она закончила "Керосинку" с красным дипломом, что-то суетилась в сторону аспирантуры. У Кулёмина тоже дела образовались, паспорт, поиски работы, что-то по учёбе надо было решать. Но перезванивались они по нескольку раз в день, встречались, выкраивая когда пару часов, когда вечер, когда и ... по-разному.

Ходили к друзьям, благо было много общих, кафешки, кино - всё, как полагается. Но всё-таки старались побольше побыть вдвоём. Оказалось, что с Юлькой можно очень уютно просто молчать, неболтливому Кулёмину с ней было комфортно неимоверно. Пару раз они порезвились, прогулявшись по Гороховскому мимо школы, где в начале лета ещё кипела жизнь. А вслед неслось :
-- Девочкииии, это же Шелестова!
-- Ну атас, Чиф уже вернулся!
-- Ого, они вместе! Прикоооол...
Но чаще просто гуляли, бесцельно. Встречные мужики сворачивали шеи, и в общем-то неревнивый Кулёмин спросил как-то :
-- Интересно, как ты до сих пор замуж не выскочила?
Вопрос был почти риторический, и он ожидал чего-то банального, вроде - "тебя ждала".
Но Юлька сначала засмеялась, а потом вдруг посерьёзнела и сказала, глядя в сторону :
-- У меня другие планы... совсем другие.
Кулёмин был представлен Юлькиной маме и сестре, Юлька познакомилась с семьёй Кулёмина. Совершенно очаровала деда, сурового отставного полковника. Дед после знакомства погрозил Кулёмину пальцем и строго сказал :
-- Её - не обижай!
И Кулёмин понял - лучше не обижать. Хотя и не собирался.

А вскоре Юлька позвонила под вечер :
-- Чиф, ты сегодня как?
-- Для тебя - всегда! - браво ответил Кулёмин.
-- Тогда давай ко мне, мои на дачу улетели.
Предусмотрительный Кулёмин по дороге купил две бутылки "Рымникского" и полкило "Докторской", на большее фантазии как-то не хватило, и через 20 минут уже звонил в дверь.
Юлька открыла и, ни слова не говоря, схватив Кулёмина в охапку, как муравей гусеницу потащила его в свою комнату.
-- Вообще-то это моя реплика..., -- пробормотал Кулёмин.
-- Молчи лучше, - сказала Юлька и задёрнула шторы...
Чего греха таить, ждал этого Кулёмин, ждал и вожделел. А когда всё произошло -- как-то стеснительно мысленно порадовался, что Юлька при всей своей пылкости и неистовстве оказалась совершенно неопытной, прямо до умиления.
А потом они пили вино, Кулёмин готовил свою фирменную глазунью с колбасой, потом... Хорошо, что жил Кулёмин рядом и можно было не беспокоится о метро, которое до часу. Домой Кулёмин пробрался под утро.

А от Юльки он сначала шёл по малолюдной площади Трёх Вокзалов, потом по пустой Каланчевке поднялся к Кольцу, и шел по Садово-Черногрязской прямо по осевой, и не было ни одной машины, ни одного прохожего, только восходящее солнце, пустая улица и счастливый Кулёмин.

Лето неслось к осени. Незаметно жизнь обрастала делами . Но каждое утро Кулёмин просыпался и ещё с закрытыми глазами слушал город.
Очень рано. Шелестят шины редких легковушек. Вот грузовик наехал на крышку люка, громыхнуло, а потом звякнули цепи на замках кузова. Вот простучали по контактам проводов башмаки на удочках троллейбуса прямо под окном. А под крышей восьмиэтажки напротив кричат стрижи. Если открыть глаза - у изголовья на стене будет солнечный зайчик от витрины киоска "Союзпечать", что через улицу. А есть на свете ещё один солнечный зайчик - его Юлька. Впереди день.

...И осень. Это был август, они сидели с Юлькой на кухне у Кулёмина, с трудом изгнав деда, который всё порывался рассказать Юльке что-то крайне героическое, и Юлька спросила :
-- А ты можешь уехать на недельку?
-- В смысле? - Кулёмин озадачился.
-- В том смысле, что сказать своим, что тебя неделю не будет. Вроде как на даче поживёшь, или...
-- Да не вопрос... а зачем?
Юлька помялась :
-- В общем - мои на теплоходе по Волге уплывают, давай у меня поживём? Вместе...
Она покраснела и робко посмотрела на Кулёмина.
"Ёлки-палки, и это Шелестова, та самая Юля Шелестова... Почти аспирантка, в институте всех строит, как мой дед свою пехоту в молодости, а тут... ".
Кулёмин не раздумывал ни секунды :
-- Когда?
-- Сейчас...

Юлька шутила - "медовая неделя"! Так это и выглядело - утром Кулёмин провожал Юльку в институт, потом сам бегал по своим делам, потом встречал, покупали что-нибудь вкусное на ужин, ехали к Юльке, дурачились на кухне, изобретая немыслимые блюда, смотрели телик или слушали музыку, играли в карты на поцелуи. Юлька мухлевала, а Кулёмин, имевшего солидный опыт чемпионатов по буре на пустырях, делал вид, что этого не замечает. А потом наступала ночь...

Сентябрь. Уже который день Юлька была нервной, тревожной, старалась улыбаться, но Кулёмин видел, что ей совсем не по себе. Его она уверяла, что всё в полном порядке, аспирантура, работа, сам понимаешь...
А Кулёмин суетился по поводу вечернего института, к тому же устроился НТСом в "почтовый ящик", и "ящик" его обрадовал сразу. Все молодые специалисты, все 11 человек, должны были отпахать две недели в совхозе "Раменский" на уборке буряка.
Об этом Кулёмин скорбно сообщил Юльке. Та почему-то побледнела и только спросила :
-- Когда?
И утром она прибежала к Кулёмину и объявила, что идёт его провожать.
-- Юль, да зачем, не в армию ж... -- убеждал её Кулёмин, но Юлька не отступила.
Все уже сели в автобус, и только Кулёмин с Юлькой обнявшись стояли за автобусом. Юлька прижималась к Кулёмину, как-будто действительно провожала в дали дальние, на погибель неминучую.
Кулёмин гладил её по голове, целовал зажмуренные мокрые глаза, хотя слышал -- это к разлуке...
-- Юль, ну перестань, всего две недели... Хочешь, сбегу на денёк, а то и на два?
-- Нет-нет, не порть карьеру, -- Юлька слабо улыбнулась, -- Всё будет хорошо..
-- Я пойду? - спросил Кулёмин и Юлька отступила на шаг.
-- Чиф... спасибо тебе... прости меня, ладно? Пообещай, что простишь!
-- Юль, да за что? Всё ж хорошо, перестань!
-- Ну конечно, всё будет хорошо... пусть всё будет хорошо... поцелуй меня ещё раз... Посмотри, ну посмотри на меня...
А потом, оттолкнув его, быстро пошла ко входу в метро, но вдруг обернулась, пристально и без улыбки посмотрела на Кулёмина - и растворилась в толпе. А Кулёмин поехал убирать буряк.

Поселили их в уже пустующем пионерском лагере. На поля возили на автобусе, и в деревне поблизости единственным напитком в сельпо была настойка "Стрелецкая" .
Вместе с ними на уборку свеклы загнали и манекенщиц с художницами из "Дома Моды на Кузнецком". Потому что комсомол сказал надо, и вообще активная жизненная позиция. Что очень радовало и вдохновляло молодых НТСов и МНСов. И когда девчонки двумя наманикюренными пальчиками осторожно трогали ботву буряков и громко визжали при виде червяка - жестокие МНСы и НТСы радостно ржали. Так и развлекались. Да, ещё "Стрелецкая", конечно.

Кулёмин даже не думал блудить, у него была Юлька. Через день он заходил в правление совхоза, просил у могучей бухгалтерши разрешения позвонить в Москву, отдаривался шоколадкой, набирал номер Юльки -- и ничего...
Он скучал по ней. И когда его на ежевечерних посиделках-танцульках заставляли под гитару попеть "что-нибудь", то Кулёмин обычно не отказывался, но пел такое тоскливое, и с таким надрывом, рвя струны, что наиболее сентиментальные модельки плакали, а НТСы сурово сдвигали брови и романтически затуманивались.

Но и это прошло. Кулёмин на электричке летел в Москву, у него не хватило терпения доехать до "Казанского", он выскочил на "Новой", рядом с платформой нашёл телефон-автомат и начал звонить Юльке - никто не подходит -- поймал такси и метнулся на Краснопрудную. У Юльки дома никого не оказалось. Чуя нехорошее, Кулёмин побрёл домой, на Земляной.
...И как в армии по возвращению с полигона - так и в этот раз его ждало письмо. От Юльки.
Не раздеваясь, только сковырнув в прихожей кеды, Кулёмин сел в своей комнате, закурил и только после этого вскрыл письмо. Прочитал. Закурил ещё одну примину и прочитал снова. И ещё раз. А потом долго сидел, глядя в окно на далёкий шпиль высотки на Котельнической...

Юлька писала, что никогда ей не было так хорошо и спокойно, что Кулёмин замечательный, она просила прощения за все те глупые письма, точнее за то, что вообще тогда начала всю эту переписку, что она просто сама в него влюбилась, ещё в школе, и никто об этом не знал, придумывая ей каких-то студентов, а вот ему не нужно было в неё влюбляться, потому что вот детство прошло, и влюблённость пройдёт, а любви как-то не случилось, никто не виноват, просто всё не вовремя, не хватило им времени, а теперь его не будет вовсе, потому что она уже уехала. Надо было сказать ему об этом, сразу, но она не смогла, потому что хоть немножко, хоть несколько месяцев - но вместе. А тут эта аспирантура, такое предложение, нельзя отказываться, в этом её жизнь и будущее, что Кулёмин, конечно, это понимает, и не будет обижаться, и простит. Она будет далеко, и к тому же это Франция. По обмену. Надолго. "Сколько раз хотела сказать, но никак не могла, мы были такие счастливые.
Чиф, прости меня, прости, прости, прости. Прощай. Юля.".

Конечно, ни обратного адреса, ни, тем более, телефона. Ну, может, в следующих письмах?
Но писем больше не было. Головой Кулёмин понимал, что так лучше, Юлька в этом случае мудрей, потому что женщина. Но вот сердце болело. И не хотел разбираться Кулёмин, отчего ему так худо. От потери Юльки? Или от того, что сам он уже не сможет почувствовать себя счастливым? Второй вариант ощущался Кулёминым довольно подленьким, подсебяшным. И рефлексию он отменил.
Рассказал всё деду. Как всегда, когда в край. Дед долго молчал, а потом залепил Кулёмину щелбан и сказал, чтоб терпел. Пройдёт, он знает. И лишь бы ей, Юльке, было хорошо, а он, Кулёмин, мужик. Перетерпит.

Перетерпел, года полтора саднило, а потом как-то утром Кулёмин проснулся, не открывая глаз послушал шум машин за окном, представил солнечный зайчик на стене от киоска напротив, потом другой солнечный зайчик - Юльку, которая далеко, но где-то же в этом мире она есть!
И не почувствовал привычной крутящейся в подвздошье тоски. Отпустило как-то.

И жизнь потекла. Работа, работа... Были женщины, даже женился три раза. Но с женщинами, даже с самыми замечательными, расставался быстро, и быстро разводился с жёнами. Вот вроде всё поначалу хорошо, прямо вот влюбился, прямо вот нашёл ту самую, вот оно!.. А проходит немного времени - скучно, тускло, напряжно. Он просто физически чувствовал, как переставал тянуть отношения. И невольно вспоминал тогда Кулёмин, как однажды летом он счастливый шёл по пустынной улице навстречу восходу... А не полз, волоча на себе чужие проблемы, капризы и претензии. Но он тут же загонял эти воспоминания подальше, поглубже , боясь рассмотреть и всё вспомнить.
Как-то раз, уже в 90-х, Кулёмин сидел в жюри какого-то песенного конкурса, там и увидел рыженькую молоденькую певицу, с зёлеными глазами и кучей веснушек, тогда он связался с её директором и подарил девочке песню, просто подарил. С этой песней девочка здорово тогда стрельнула, потом звонила и благодарила, намекала, мол, что всего одна-то песня? Кулёмин в который раз убедился, что ни черта он в бабах не смыслит и контакты пресёк.

Лето 1974-того года осталось за множеством поворотов, как и не было его. А в нулевых на столетнем юбилее их заслуженной школы он встретил ту самую Лену, у которой Юлька подсмотрела адрес воинской части.
Сели в уголок, повспоминали, и Кулёмин как бы невзначай спросил...
И Лена вдруг ответила, что - да, они какое-то время с Юлей переписывались, ещё и профессиональные темы были, химические, интернета же ещё не было, а потом как-то сошло на нет.
И, взглянув искоса на Кулёмина, отвечая на его немой вопрос, покачала головой - нет, ни разу, ни слова... А сама она знает только, что Юля вышла замуж за американца, какой-то тоже химик, жили они тогда где-то под Парижем, собирались в Штаты, а вот уехали ли - не знает...
Сердце привычно кольнуло, но Кулёмин только прошелестел тогда - "дай-то бог, дай-то бог". Вспомнил покойного деда - "лишь бы ей было хорошо" - и закрыл для себя тему окончательно. Как ему казалось.

... И вот вечность спустя он стоял на том самом перекрёстке. За спиной была коробка метро "Красносельская", впереди та самая подворотня. Много лет он за семь вёрст обходил эту улицу, а сегодня как окликнул кто-то.
Кулёмин прошёл сквозь полумрак в узкий двор. Будка охраны, асфальт вместо газона, машины, машины... нет скамеек, только тот рядок тополей из тоненьких прутиков превратился в частокол солидных стволов.
Кулёмин зажмурился и повернулся налево. Значит - подъезд должен быть перед ним.
И на мгновенье показалось Кулёмину, что и та дверь, и всё-всё остальное где-то здесь, оно никуда не делось, просто это его самого унесло отсюда куда-то далеко и безоглядно.

Он слышит, как со скрипом распахивается дверь из жёлтых реечек, он слышит Юлькин голос:
-- Привет, Чиф! Давно ждёшь?
-- Пустяки, всего-то пятьдесят два года... -- шепчет Кулёмин.

... Он открыл глаза. Тяжёлая стальная дверь, покрашенная бородавчатой сизой краской, мощные петли, навороченный кодовый замок. Заперто. Навечно.
Кулёмин прикоснулся к холодному металлу, отдёрнул руку.
Потом повернулся и зашагал к арке длинной тёмной подворотни.