фрагмент


В тот день мы играли в карты. На раздевание. Вообразите себе скудно освещённый номер в захудалой гостинице и двоих не очень трезвых и не особо молодых людей в нижнем белье. Согласитесь, достаточно бурное приключение для мужчины средних лет, отягощённого семейными узами. Валет, - прошептала она, – я уверенно покрыл её карту тузом и скрестил руки на груди, опасаясь неосторожным движением нарушить очарование момента, - как медленно, как восхитительно медленно скатывала она ажурный чулок, открывая моему взгляду сливочную кожу бедра. Крем-брюле. Сливки. Много крема и много сливок. Её звали Нора.

Сеансы происходили раз в неделю, - я не был влюблён, - скорее, ослеплён.
Впервые за многие годы слово «постель» вызывало во мне определённого рода реакцию, - я завтракал с аппетитом, был весел с детьми и отмахивался от темнеющих глаз Эти.
Мне было хорошо. Мне снова было двадцать. Как молодой бычок я нёсся к условленному месту, - нетерпеливо кивал консьержу и взлетал на третий этаж, - меня не смущали посторонние голоса и запахи, и это спартанское ложе, застеленное тонким покрывалом. Кто был здесь вчера? Кто будет завтра…
Иногда Нора ждала меня в номере, иногда чуть запаздывала. Уверенно распахивая дверь, она появлялась на пороге и выуживала из сумочки всё ту же потрепанную колоду карт.

Похоже, в эту игру она играла давно.

Но всегда проигрывала.

Скажи, Адам, я плохая девочка? – в особо интимные моменты она чуть задыхалась и коверкала язык, - ей нравилось быть дурной девчонкой, и я охотно подыгрывал, - любое моё предложение она подхватывала с похвальным энтузиазмом и свою партию исполняла безукоризненно. Что характерно, она никогда не говорила о себе, - больше стонала и рычала, как огромная рыжая львица, - впивалась в меня отполированными коготками и притягивала с нешуточной силой. Больше всего ей нравилось, когда я называл её кобылкой.

***

"Специфический аромат пчелиной матки позволяет ей держать трутней и рабочих пчел лояльными по отношению к ее особому положению, покорно ее кормить и ухаживать за ней"

.....

Я ждал четвергов, как манны небесной. Вначале они казались прелестным развлечением, разбавляющим монотонность каждого дня. Но в какой-то момент я ощутил себя будто подвязанным за лапку, за мою мохнатую лапку невидимой нитью, достаточно прочной, чтобы держать меня на расстоянии и при натяжении причинять боль.

Всё началось с мелочей. С ненужных мыслей, посещавших меня в другие дни недели, когда я не был с ней.

Ты ничего не ешь, о чём ты только думаешь, - вот тут инициативу перехватывала Эти, моя милая расчудесная Эти, и тут же начинался спектакль под названием – «заботливая жена». От глаз её не укрывалось ничего – ни моё беспокойство в воскресный вечер, ни блаженное оцепенение в пятницу утром.

Где бывает она? В выходные дни? С кем? Где? В том же номере? На той же кровати?
Точно так же достаёт она колоду карт и точно так же лениво потягивается холёным телом, распространяя аромат распалённой игрой самки, сквозь полуприкрытые веки наблюдая за реакцией самца, за моей реакцией, чёрт возьми, - возможно сейчас, именно в этот момент, когда я лениво ковыряю остывший ужин, она опрокидывается на спину, или изгибается у зеркала в ванной, подталкивая огромным крупом, волшебным крупом, - о, моя драгоценная кобылка, - взмахивая плетью, с диким воплем я проносился на гарцующем скакуне, - и просыпался истерзанным, чтобы увидеть рядом встревоженное лицо Эти.

Скорбь еврейского народа, вся скорбь еврейского народа отражалась в её глазах. И это молчание. Насыщенное, трагическое. Исступленное. Зловещее молчание отвергнутой женщины. Если бы отвергнутой. На чаше весов лежала жизнь. Размеренная, с завтраками, завёрнутыми в пергамент, с воскресными обедами у тёщи, с прогулками в городской парк, с визитами к её братцу-дантисту, с бессмысленными беседами за накрытым столом, - о, боги, - разве хоть раз, хоть один только раз она сыграла со мной в карты? Хоть раз она посмотрела на меня так бесстыдно, через плечо, - хоть раз скрестила со мной затуманенный любовной мукой взор в крохотном зеркальце в ванной комнате? В огромном зеркале прихожей? В трюмо? На лестнице третьего этажа, пахнущей кошками и нежилью, - разве одарила она меня хоть одним взглядом? Жарким, сжигающим изнутри?


***


"Муж должен обеспечить жену пищей, кровом, одеждой и любовным отношением, он не должен лишать её супружеской близости"

Шмот, 21:10

Я Адам Ш., Король Пчёл. В руках у меня скипетр, на голове – корона. Моя новая жена – бывшая оперная певица. Роскошная шикса с акульей пастью. Белокожая, золотистая самка с роскошной пастью, - когда она распахивает её, виден ярко-розовый язык и алый зев, - совсем как у львицы, - по утрам она долго нежится в постели, - шаркая комнатными туфлями, бродит по комнате до полудня, - попивая кофе, сбрасывает пепел тут и там, - она мурлычет в телефонную трубку, внезапно скатываясь в смешок, визгливый, как у уличной девки, - со вкусом выстреливает непристойностями и причмокивает своими полными ещё не накрашенными губами. Халат то и дело распахивается, и я отвожу глаза в попытке укрыться от свербящей назойливо мысли – что делает эта женщина в моей жизни?



Что делает здесь это странное создание, венец творения божьего, - ненасытное, ленивое, пресыщено-самодовольное, - ссылаясь на срочные дела, я брожу по улицам, часами просиживаю в кафе, расчерчивая салфетку квадратами и параллелепипедами, - у меня встреча с клиентом, - швыряю я на лету в вопросительно приподнятые ниточки бровей, - ни слова протеста в ответ, - продолжая щебетать, она задевает меня плечом и скрывается в спальне, - в уютном мирке корсетов, чулок, огромного трюмо, уставленного бутылочками, флаконами, притираниями…

По вечерам мир захлопывается, как огромная пудреница, - распятый на брачном ложе, я утопаю в ванильных ароматах, - я бьюсь над этим огромным неутомимым телом, с недоумением наблюдая за странным спаренным существом в зеркале напротив, - или это оно наблюдает за мной, насмешливо подмигивая, заходясь сатанинским хохотом, - подталкивая меня задом, она хихикает и ухает, и выпускает меня, - удовлетворённо посапывает, раскинув колени…

Плотно набитые пакеты въезжают в дом, - ведь в неделе семь дней, - целых семь и ни днём меньше, - поздние завтраки перетекают в обеды, - а ужины – в нескончаемые ночные посиделки, - кровавый ростбиф, стейк, телячья отбивная, суп из креветок, суп из мидий, устрицы, сардины, спаржа, фаршированный цыплёнок, филе камбалы, нежнейшая паста, спагетти, равиоли, шпинат, шампиньоны, суп из сельдерея, соус, сладкий, пикантный, острый и жгучий, - кофе, сливки, миндальные пирожные, бисквиты, - сырные палочки, печенья с имбирем, - холодильник натужно гудит, извергая отбросы, - конечно, половина продуктов не успевает дойти до стола, - скисает, покрывается, плесенью, - туго завязанные пакеты спускаются в мусоросборник, а стол никогда не бывает пуст, - пустой стол – дурная примета, - моя чековая книжка трещит по швам, разлетается по мясным, овощным, бакалейным лавкам, - но высший пилотаж – это внезапный каприз, невинный каприз маленькой девочки, - надоело, - вздыхает она и обиженно поджимает нижнюю губу, - надоело однообразие, - одно и то же, видите ли, праздника, праздника требует её душа, - безе, одно маленькое воздушное безе посреди глубокой ночи, либо истекающий сладким соком персик, а потом – солёненькая рыбка, - или что-то такое, чему нет названия, определения, но оно обязательно существует в природе, и уже поджидает её, - возможно в ближайшем ресторане, японском или французском, - возможно там, на сервированном столе, её поджидает тонконогий бокал с бордовой жидкостью и нечто труднопроизносимое, но поражающее воображение, насыщающее плоть, - удовлетворённая, она мурлычет оперные арии, - раскачиваясь, она томно поглядывает на меня сквозь ресницы, голос её крепнет, разрастается, - вибрирует, - она поёт грудью, животом, желудком, маткой, - горлышко её трепещет, - нежное соловьиное горлышко моей ненаглядной, - такое беззащитное в эту душную ночь, - оно вибрирует и дрожит под моими пальцами, неожиданно сильное, даже жёсткое, оно хрипит и булькает, стонет и рычит….