Глава 5. Встреча в «Рембрандте»
В колонках включили «Океан Эльзы». Песня, вроде бы, называлась «Модель». Я не был фанатом Вакарчука, хотя, не скрою, кое-что из творчества ассимилировавшихся в Киеве львовян мне нравилось:
Ти взяла мене у свої долоні
Без одеколонів і томних ночей…
Лет семь назад, когда я был с ней здесь в последний раз, играл «Mopeds» и вроде еще проскакивали композиции «Nirvana». Как же всё быстро меняется. Публика посолиднела: вместо пьяных панков теперь какие-то банковские служащие с ноутбуками на столах и миловидными женщинами под боком. На столах появились скатерти, разные солонки с зубочистками, а на стенах, о ,мой Бог!, висели репродукции картин. Наверное, теперь, после такого ребрендинга, кабак стал оправдывать свое название «Ресторан «Рембрандт».
Напротив, за столом, одинокий тип в дорогой серой тройке, потягивая коктейль цвета говна и, кивая, совершенно не в такт музыке, головой, пытался подпеть припев:
Я твоя, твоя-я моде-е-е-ль,
Ты моя Коко Шанель!
И я вспомнил, как семь лет тому назад, вот за этим же столом, какой-то неизвестный народу человек, с причёской Джимми Хендрикса, и в видавшей виды «косухе», чистым, высоким, явно поставленным вокалом, подпевал Курту Кобейну, на совершенном английском. Вспомнил и заржал, едва не поперхнувшись коньяком. Да-а! Измельчал «Рембрандт». Сильно так измельчал. Нет, не всей этой мишурой, антуражем, картинами на стенах и коньяком двадцатилетней выдержки! А людьми. Люди - какая-то наносная пена, оставляющая здесь по тысяче за вечер, заливающая свою пустоту и мерзость. Пена, скрывающая свою никчемность за фасадом дорогих платьев и не менее дорогих костюмов…
Я не философ и не сноб. Отнюдь. Просто выпил хорошего коньяку, закусил шоколадкой, закурил сигарку и вспомнил молодость. Даже не свою. Ведь я принадлежал уже к поколению Next. Поколению, ставшему теперь менеджерами среднего звена, служащими разного рода контор и офисов. Поколению с атрофированными мышцами и душой. Поколению, о котором, как нельзя лучше спел Шнур: «Ты менеджер среднего звена, ты работаешь не в…Ты работаешь на… И пускай у тебя давно не стоит, зато начальник тебя благодарит…». Получив всё, они остались ни с чем…Они продали свою душу за непыльную работу с хорошим окладом. Но и этот оклад еле покрывал их расходы. Жизнь, взятая в кредит у банков, не приносила им счастья. Да, впрочем, о каком счастье идёт речь. Ведь они не получали даже морального удовлетворения от жизни, работая, и зарабатывая геморрой, близорукость и перманентную мигрень для того чтобы ежемесячно гасить проценты за взятый кредит.
Я был такой же как они, но мне довелось, благодаря той же Насте, побывать в компании хиппи первых поколений. Мне доводилось иногда пить с ними портвейн или вино, спорить с ними и слушать их до утра. Доводилось кушать водку с панками, только начинавшими это движение в Союзе. С людьми, лично знавшими Летова и Майка. После таких вот пьянок-бесед, я чувствовал себя как-то одухотвореннее, выше, сильнее и мудрее. Эти люди с колоссальным духовным опытом, с философией социального похуизма, который имел под собой глубокую трансцендентную и диалектическую почву, очень сильно повлияли на формирование моего студенческого мировоззрения. Они, имея за спиной десять классов образования, а в лучшем случае два-три года Университета, свободно рассуждали о категорическом императиве Канта, знали разницу между метафизикой и диалектикой и могли целую ночь спорить о разнице между Торквемадой и Сталиным. У них были битлы, Хэмингуэй, Высоцкий и внутренняя свобода. Это были сильные телом и духом люди, которые всадив за ночь полтора литра водки и отполировав это дело пивом, заводили мотоцикл и ехали из Киева в Одессу на байкерский слёт.
А что сейчас? Люди с двумя (тремя) высшими образованиями, в руки никогда не бравшие Камю и Сартра и считавшие Коэльо и Ричарда Баха величайшими философами всех времен и народов. Блюющие после двух стопок рафинированной водки и лихо пляшущие под Бритни Спирс. Они не занимались сексом, они разговаривали о нём. Годами они общались по Инету с виртуальными партнёрами, ни разу не видя их в реале. Им они открывали душу, мастурбировали на мечты о встрече, изменяя, таким вот образом, своим жёнам и мужьям, но при этом, ни разу не посмотрев друг другу в глаза и не подержав партнёра даже за руку. С такими нельзя было говорить под водку ни о чём сколь либо духовном. Они молча кивали, смотря на тебя осоловелыми глазами, а потом плавно переводили разговор на более близкие им темы. О том, что на жизнь этой зарплаты хватает только впритык. О том, что проценты на кредиты растут и дорожает доллар. О том, с какой классной Алиской из Москвы, он списывается уже третий месяц. О том, что горит абонемент в фитнесс-клуб, потому что никогда нет времени. И про то, что всё плохо, но, может быть, со временем всё наладится и он получит должность руководителя отдела. Последнее было пределом всех мечтаний и амбиций…
Зомбированные деньгами рабы, отупевшие и разомлевшие, утратившие не только душу, но уже теряющие и свои дряхлые тела. Я не осуждаю их. Ни в коем случае. Сам стал таким же. С волками жить, по-волчьи выть. Я давно уже не испытывал настоящих эмоций. Любви, ярости, страха (такого чтоб надпочечники взорвались от переизбытка адреналина), счастья (такого чтоб плескало через край) или ненависти (такой чтоб в челюсть, в дых об стенку и на ногах). Чтоб сорваться и улететь на край света, за ней единственной, милой, любимой. В Лондон, в Париж, в Йоханнесбург. В Париже, правда, я был. В гостинице, и в трёх офисах. Подписывал договора с французскими партнёрами. Сходил Эйфелеву башню сфотографировал, в какой-то забегаловке японской посидел, съел суши, йобнул саке и в аэропорт. Даже за границей уже нет для меня настоящей жизни. Ведь всё это не жизнь! Это дубликат. Некачественный симулякр. Дешевая китайская подделка. Черновик, который мы мечтаем когда-то переписать начисто.
Когда я дошёл до этих вот размышлений о черновике то понял, что уже основательно пьян. Осознав, сей весьма прискорбный факт, я оторвался от поглощения внутрь конины и поднял глаза. Взгляд мутился, менеджерюги со спутницами расплывались и вновь сплывались в одно нечёткое пятно. Наконец я, сделав колоссальное усилие над собой, сфокусировал взор на какой-то женщине у входа. Стоило признать - она была красива, хотя вернее было бы сказать, что она в моём вкусе. Лет двадцати пяти-двадцати шести. Платье с глубоким декольте. Короткая стрижка - каре. Лакированные туфли-лодочки на высоких каблуках. Приятные черты лица. Мягкий, не вызывающий макияж. Такие росли в обеспеченной семье, рано и удачно вышли замуж за старшего и богатого мужчину, и так как были заняты исключительно собой и имели приличное гуманитарное образование, умненькие и хорошенькие, а главное любимые, то искали себе на голову приключений. Сомнений быть не могло – это была Настя Амиак, только стриженная под каре и перекрашенная брюнеткой.
Я, пошатываясь, вылез из-за стола, едва не опрокинув ёмкость с лекарственными настоями «Ной», и пошёл ей навстречу. Сгрёб её, такую мягкую и плохо сопротивляющуюся, в охапку и понёс к столу…
Вот ведь, господа и дамы, что творит с людьми алкоголь и ностальгия за прошлой жизнью. Зуб даю, встреть я её в среду, будучи трезв как стёклышко, я бы может даже привет, сквозь зубы не процедил. А тут и в охапку схватил, и лобызаться полез, и за стол усадил и текилы заказал, серебряной. Бутылку. Она отдавала предпочтение текиле, перед другими крепкими напитками, и я это помнил. И вроде нет у меня жены, ждущей дома. И будто нет у неё болгарина Веселина Грегова, покинувшего родную Варну и передислоцировавшегося в столицу Незалэжной. И нам не по двадцать пять, а по семнадцать лет. Мы свободны, молоды и, наполнившие себя верой в светлое будущее, идём по Пути Силы от Контрактовой площади, через засранный склон горы Замковой, к кладбищу. Там мы сядем на единственной, уцелевшей кирпичной стене, откупорим ключом от квартиры, а не штопором, какой-то шмурдяк и будем глушить его ровно до той поры, пока Киев под нашими ногами не начнёт плавать огнями фонарей и неонами реклам, аки волнующийся штормом океан…
Гарсон принёс текилу и нарезанный лайм. Я разлил и мы, не чокаясь, выпили.
- Ну, здравствуй!
- Привет!
Помолчали. Я еще разлил и сказал:
- За встречу!
- Я думала, первый раз был за встречу!
- Нет! – возразил я, заплетающимся языком, - Первый раз была штрафная. Ты опоздала, как всегда, на двадцать минут.
- Меня ГАИ остановило за превышение скорости!
- Уважительная причина. Ну-с! Выпьем-же!
Выпили. И опять замолчали. Ибо она была еще слишком трезвая, я уже слишком пьян и не видели мы друг друга сто лет, да и расстались когда-то не в лучших традициях мелодрам, чтоб теперь жевать розовые сопли. Поэтому, дабы уравнять наши состояния я заказал себе кофе, а я ей еще налил текилы. И, слава монахам, придумавших эти напитки для развязывания языков, но уже после третьей накаченной разговор случился. Вернее случился монолог. У неё. По мере выпитого, монолог расширял свои горизонты, обрастал новыми фактами и подробностями из жизни. Я слушал, подливал спиртное и, когда пошли пьяные бабские слёзы, подавал салфетки. При всём этом процессе у меня в черепной коробке зудила мысль такого характера: зачем, собственно, если она собиралась напиться и выплакаться, то приехала сюда на машине, о которой прозрачно намекнула в разговоре о ГАИ. Но монолог о Болгарии уже заходил в какие-то, неведомые для меня дебри, она пьянела, а я трезвел от озвученных ею фактов, пил кофе, пыхтел сигарой и… отчего-то обретал умиротворённое спокойствие и внутреннее равновесие, какого уже давно не испытывал. Через час я уже не слышал о том, как она несчастна в браке с мужем, сколотившем миллионы на бизнесе, связанном с переработкой мусора. Про то, как она скучала по Киеву, ведь только на Печерских холмах можно обрести дикую силу первобытной природы, а Варна – город-вампир, высасывающий из людей все жизненные соки. Все это лилось потоком сквозь мои уши, а я смотрел на её полные губы, зелёные глаза, мягкие движения, белую грудь, поднимающуюся из декольте и думал о том как мне с ней хорошо. И снова вспомнились семилетней давности мысли о том, что без нее я вовсе и не жил, а только существовал. И позабылись и её вздоры, и наше беспробудное молодое пьянство, и её прогулка по Крещатику со сводным братом и даже письмо трёхдневной давности про Пролежаева с Глуховым.
Наконец она закончила выливать душу и спросила:
- А как твоя жизнь?
И я, сам того не ожидая, ляпнул:
- За тобой скучал.
Густые ресницы захлопали, то закрывая, то обнаруживая пьяные глаза.
- Почему же не искал? В Одноклассники даже пару слов за три года не нацарапал?
- Не царское это дело! Выпьем!
- Я больше не могу пить! Ты вот мне скажи, ты еще не забыл «Путь Воина»? – она икнула и таки снова выпила.
- Не забыл, - ответил я, отрыгнул кислым лимонным соком, с примесью коньячно-текильной смеси, и заорал на весь зал, перекрикивая какой-то «Бумбокс»:
Эвкалиптовые тени
Завораживают, да-а!
Ты уснёшь лишь на мгновенье,
А проснёшься навсегда-а!

Сакате-е-е-е-ека танцева-а-а-а-ал!
Сакате-е-е-е-ека танцева-а-а-а-ал!
Сакате-е-е-е-ека танцева-а-а-а-ал!
Допивающие свой вечер офисные крысы, испуганно начали на меня коситься, а она одобрительно закивала головой:
- Хорошо! А я вот здесь с одним бомжом познакомилась.
- С каким еще бомжом?
- Колюшей!
- А, собственно говоря, зачем?
- Я когда в Киев с Греговым переехала, сразу на следующий день пошла бродить по Андреевскому спуску. Помнишь, там, на кладбище, мы с тобой еще студентами гуляли?
Я утвердительно кивнул.
- Так вот. Там под кладбищем был дом художника, который сгорел. Помнишь?
Я опять кивнул.
- Я туда зашла, залезла на чердак. Вспомнила, как мы лазили туда и с тобой и до этого, еще в школе. У меня школа сверху стояла, возле Андреевской церкви и мы сюда спускались. Курили там, с выпивкой шифровались. Понимаешь?
Я, конечно же, опять кивнул и разлил в ёмкости остатки огненной воды.
- А когда уже собралась уходить, то наткнулась на этого Колюшу. Он там живёт. Давно уже, между прочим.
- Понимаю. Ты выпей.
- Выпью. Ты слушай. Короче я с ним разговорилась. Хороший такой бомж. Умный. Я с ним договорилась приходить на чердак, за бутылку водки.
- Но зачем это тебе?
- Ты не понимаешь?
- Нет!
- Это место силы! – она хотела казаться серьезной, но количество выпитого не позволяло ей делать это убедительно. И меня весь этот бред начал злить.
- Тьху, блять! И что с того? Если это место силы, то нужно обязательно с бомжем тусоваться? Там же вонь и антисанитария!
- Никакой вони там нет. Чисто всё! Говорю ж тебе - бомж толковый. Там на чердаке кресло кожаное есть, стол, три стула, ковёр. На потолке ангелы нарисованные художником.
- Но я не понимаю, зачем тебе всё это?
- Повторяю – это место силы! Можно сеансы разные проводить. Мессы служить. Духов вызывать. Да всё что угодно! Я договорилась с ним раз в месяц. Чаще не выйдет, а то муж заподозрит. Да и чаще чем раз месяц нельзя. Можно себя разрушить из-за контактов с Нагвалем и выходов в астрал...
- Да! Идея в твоём духе, Анастасия!
- Так что, ты согласен?
- На что?
- Раз в месяц будем встречаться в доме художника!
Меня удивила эта безаппеляционность.
- Слушай, я не против встречаться с тобой раз в месяц. Мы бы прекрасно проводили время вдвоём. Есть прекрасные отели. «Рэдисон», «Премьер-Пелес», «Ривьера» вон на Почтовой площади – отличное место. «Турист». Или комнату посуточно, на худой конец, можно снимать. Но зачем же с бомжами?
- Во-первых, не с бомжами, а у бомжей. Мы даём Колюше бутылку, и он уходит, оставляя нам весь дом. Во-вторых, трахаться в отеле может каждый долбоёб, а вызвать дух Рамакришны или выйти дублем из собственного тела, дано единицам. И для такого дела «Ривьера» на Почтовой, ну никак не подходит.
Последний аргумент показался моей, насыщенной винными парами, голове, достаточно весомым и я начал плести в ответ, что-то в духе:
- Предлагаю каждую последнюю пятницу месяца! Как сегодня! И чтоб потом в субботу отдохнуть! Диктуй телефон!
Закончилась наша попойка в Рембрандте тем, что я вывел её, идущую уже на предательски гнущихся ногах, из ресторана и отвёз хмельную мамзель на её же Порше по адресу улица Саксаганского, 21. Там я отдал ей ключи, помог открыть дверь в подъезд, и еще раз пообещал, что на следующий месяц мы обязательно встречаемся у Колюши. Потом я выкурил сигарету, попытался собрать в кучу разбегающиеся мысли, плюнул на это бесполезное занятие, поймал такси и уехал домой. Дома меня, конечно же, ждал невероятный скандал с собиранием вещей жены и прочими чудесами семейной жизни. Но я уже жил ожиданием последней пятницы сентября и такие мелочи как уход и возвращение через сутки жены меня мало волновали.