Француский самагонщик :: Ноша

2015-10-11 13:17:37

Брусчатка была положена хорошо. Ровная брусчатка, что в горку, что под уклон. Старались, наверное. А может, просто не умели класть плохо.
Тем не менее, брусчатка есть брусчатка: там чуть впадинка, там чуть выпуклость, там стык чуть кривоват – камни-то всё же не калиброванные.
Поэтому надлежало выверять каждый шаг. Тщательнейше, собраннейше, по несколько секунд выбирать, куда поставить ногу.
Он так и шел, согнувшись под ношей под прямым углом.
Без ноши – другое бы дело. Ну, микронеровности там-сям, подумаешь. Самую малость напряг бы нужную мышцу – бессознательно, конечно, – незаметно для самого себя отклонил бы корпус, на дюйм сместил бы центр тяжести, – и нет проблем, хоть вприпрыжку по этой брусчатке.
С ношей так нельзя. Не получится. Попадет ребро правой, допустим, ступни на выбоинку – и, под тяжестью, ничего не скорректируешь. Нога подвернется докуда только устройство ее позволит, лодыжка вспыхнет острой болью, центр той самой тяжести неудержимо поедет вперед и вправо, и распластаешься ничком, и ноша придавит, да еще ненароком (или нароком) стукнет по затылку, и болей станет две, не говоря о главной боли – в каждой клетке тела и в каждом бите души.
Впрочем, это, не исключено, покажется даже благодатным: две новые боли, временные, отодвинут ту, главную, на задний план.
Странно, конечно. Даже глупо. Что ж благодатного-то? Главная останется неизменной, а ведь придется мучительно копошиться, чтобы встать, опять согнуться под ношей, опять топать. По удушающей жаре. А хотя бы и по убийственному холоду, это все равно.
Нет, падать нельзя. Не факт еще, что сумеешь подняться. Лодыжка может распухнуть, тогда на ногу не наступить. Да и поднимешься сквозь боль – дальше-то надо двигаться так же осторожно, а концентрация-то будет уже не та. И упадешь еще раз, скоро, а потом – если снова поднимешься – еще раз, и еще, все чаще будешь падать и, наконец, так и останешься распластанным на брусчатке. Под ношей.
И не донесешь. А донести – должен.
Вот и шел он, выкинув из головы все, кроме двух вещей: куда поставить ногу и как удержать ношу. Хотя нет, было еще что-то третье – но он не мог даже приблизительно сформулировать, что это. Может, та главная боль, а может, нечто иное.
С этим третьим приходилось бороться. Оно отвлекало от каждого очередного шага, оно мешало сосредоточиться до абсолютного абсолюта, оно, в конце концов, просто раздражало бессмысленной своей неуловимостью. Как раздражает желание почесать, скажем, нос, когда руки безнадежно заняты.
Удавалось добиться только того, чтобы оно, безнадежное третье, оставалось фоном. Ну, и на том спасибо.
Он покачнулся – микроскопически, но показалось, что вот сейчас рухнет, и сердце подскочило к глотке, и отчаянно запульсировали виски.
Удержался. Выдохнул. Только бы донести. Донесу, ожесточенно подумал он.
– А зачем? – спросила вдруг ноша.
Звуков не было, вопрос раздался в голове, но явственно, даже интонировано – с усмешкой. Впрочем, вероятно, невеселой.
Он не удивился. Не позволил себе удивиться – это отвлекло бы от следующего шага. Сделал этот шаг, и еще один, и еще, в том же ритме, восстановил дыхание и только тогда ответил. Тоже молча: затем.
Ну не нашел другого ответа. И недосуг было искать.
Потом ноша сказала:
– Я что здесь ноша, что там, куда ты уперся допереть меня, та же ноша. Без разницы, понимаешь? Не понимаешь… Главного не понимаешь: мне тяжелее, чем тебе! Мне тяжелее, чем любому, кто бы ни нес меня! Брось, слышишь? Пожалей…
Все так же – беззвучно. А интонации теперь были проникновенные. И уж точно печальные. Мрачные даже.
Нет, ответил он, по-прежнему молча. Нет и все. Нипочему.
Вскоре (а может, и невскоре) он опять слегка оступился, и опять устоял – чудом, истинным чудом.
И в третий раз ноша сказала (теперь в неслышном ее голосе был отчетливый оттенок иронии):
– А уж тебе-то насколько легче станет… Ну же, сколько можно мучиться… Отпусти хоть самого себя…
Вот еще, ответил он, не замедлив и не ускорив шага. Вот еще, ответил он, сцепив зубы и выбирая куда поставить ногу.
И прошел еще немного (или много), и ступил туда, где его ждала микротрещинка – время, время властно над любой брусчаткой.
Он удержался сам, но не удержал ношу. Воспаленно подумалось: вот, сейчас и правда станет легче, все закончилось, теперь будет фантастически легко.
Но ничего этого не почувствовал – потому что выпрямился и взмыл в небо (или погрузился в океан), и все его клеточки и все биты рассыпались и утратили связь друг с другом и растворились в том небе или в том океане или и там и там.
А ноша – она приняла форму звезды, потом креста, потом серпа, потом мешка с булыжниками для той самой брусчатки, потом снова какой-то звезды, или просто потеряла какую-либо форму – этого не знает никто. Или кто-то знает.
Скорее всего, с ношей произошло то же самое – растворение. А может, и нет.